- Вы меня считаете талантливым человеком?

- Что толку считать? Это так и есть! Вот, послушай! - Скуратовский достал из папки несколько исписанных листков. - Как я уже сказал, твоя история началась с донесения, в котором сообщалось, что ты усомнился в бессмертии вождя…

- Я хорошо помню эту историю! - перебил его Зайцев. - Я просто сомневался в том, что умерший человек может быть живым!

- Не спеши! - остановил его оперуполномоченный. - Здесь все понятно и без объяснений. Донесение составлено только на основе субъективных представлений человека, его написавшего…

- Учительницы? - опять вмешался Зайцев.

- Погоди, не перебивай! - улыбнулся Скуратовский. - Понимаешь, я не имею права тебе говорить, кто это написал. Хотя бы из моральных соображений. Я уже не говорю о законе! Поэтому спокойно слушай и не задавай никаких вопросов!

- Хорошо!

- Что касается жизни и смерти Ленина, - продолжал майор, - то здесь ни у кого нет никаких сомнений. Ты спорил насчет факта смерти Ленина, а они, - он поднял указательный палец правой руки вверх, - приписали тебе сомнения в его гениальности, в верности теории социализма! Понимаешь?

- Понимаю.

- Теперь вот донесение о сочинении некого Баранова. О том, как встретились Ленин и осел! Ох, и посмеялись же мы над этим рассказом! А в донесении отмечено, что это сочинение якобы инспирировал ты, что его будто бы написал под твою диктовку Баранов, полудибил!

- Был у нас такой товарищ, - усмехнулся Зайцев. - Он даже сидел некоторое время со мной за одной партой! Действительно, он многим казался полудибилом…

- Не такой уж он дурачок, как его выставляли, если сумел написать такой рассказ! Все наши сотрудники, изучавшие твое «дело», с полчаса покатывались со смеху! Теперь вот смотри, - Скуратовский перевернул листок, - здесь твои высказывания об Америке. Так, в пятом классе ты говорил, что американцы были нашими союзниками во время Великой Отечественной войны…А что тут антисоветского? Об этом все прекрасно знают! А листок, тем не менее, приложили к делу! В шестом классе ты, по донесению товарищей, рассказывал, что у американцев имелись большие достижения в науке…А у какого народа нет научных достижений? Видишь, опять передергивание! В седьмом классе…Впрочем, снова то же самое. Вот в восьмом классе ты говорил, что восхищен высадкой американских космонавтов на Луну…Но ведь это показывали по телевизору, и все ими восхищались! Однако тебе это поставлено в вину! А школьные характеристики! Всюду одно и то же! Способен, одарен, но…недисциплинирован, подвергает сомнению общеизвестные истины, непатриотичен, поскольку товарищи зовут тебя «Американцем», и другой подобного рода вздор! Вот, смотри, в девятом классе ты усомнился в абсолютной верности взглядов Белинского и Добролюбова. А что тут крамольного? Пусть тогда педагоги докажут, что взгляды этих мыслителей были прогрессивными! Или вот, в десятом классе - насмешки над Львом Толстым! Оказывается, однажды ты заявил на уроке литературы, что таких семейных трагедий, какая описывается в романе «Анна Каренина», «хоть пруд пруди», и что царизм здесь совершенно не при чем! В донесении же это преподносится как выпад против социализма и критика великого писателя! Выходит, что ты рассматривал творчество Толстого не как борьбу против буржуазно-помещичьего строя, а как отражение в его мыслях и чувствах жизни русских людей и обстановки того времени, которые писатель пытался образно осмыслить! Получается, что ты не только талантливый, но действительно умный человек, который уже в школьные годы пытался самостоятельно рассуждать!

Почти целый час рассказывал Скуратовский о донесениях, написанных в свое время на Ивана, приводя цитаты из разложенных перед ним листков. Слушая его, Зайцев вспоминал о своих разговорах и мысленно пытался представить себе образы доносчиков. Когда же оперуполномоченный замолчал, Иван почувствовал как-будто на него со всех сторон смотрят чьи-то глаза, пристальные, внимательные, которые, казалось, ощупывают все его существо и пронизывают его насквозь!

- Вот так штука! - думал он. - Неужели все мои товарищи, с кем я когда-либо делился своими мыслями, на меня доносили? Даже на заводе, где я совсем ни с кем не говорил о политике! Хотя, впрочем, судя по цитатам из моего «дела», что-то подобное было…Да разве все запомнишь?

- Я, конечно, понимаю твое огорчение, - промолвил после паузы майор, - но советую не принимать все это слишком близко к сердцу. У нас, советских людей, нет и не может быть друзей! Конечно, бывают преданные и надежные люди. Но это следует рассматривать только как исключение! Поэтому лучше не рисковать! Не нужно доверяться друзьям! Если, конечно, не хочешь, чтобы на тебя завели «личное дело»!

- Значит, вот почему меня не принимали в институт? Так, Владимир Андреевич?

- Судя по всему, так. Товарищи неплохо тебе в этом помогли!

- И что же дальше?

- А дальше мы уничтожим всю эту писанину и можешь быть спокоен: для тебя будет открыта дорога в жизнь!

- Но чем я заслужил подобное доверие? - удивился Зайцев.

- Ну, прежде всего, тем, что сам, добровольно согласился сотрудничать с нами! - улыбнулся Скуратовский. - И сотрудничать так плодотворно! - Он похлопал по папке. - А потом, у нас есть еще ряд соображений на твой счет, но к этому мы вернемся в другой раз…

Иван задумался: - Что еще за «соображения»? Какие там у них на мой счет планы?

- Говоришь, у вас на складе можно иногда добыть консервы? - спросил вдруг неожиданно оперуполномоченный.

- Да как вам сказать, - замялся Зайцев. - Если банки две-три…Да и то только в том случае, если их даст прапорщик Наперов.

- Мне бы баночек пятьдесят мясной тушенки, - пробормотал майор. - Тут нужно провернуть одно дело…

- А вы поговорите с Наперовым, - посоветовал Зайцев.

- А может ты сам у него спросишь? Мол, беседовал с тобой Скуратовский и просил об этом…

- Да вы что?! Наперов тогда с ума сойдет!

- Не сойдет! В крайнем случае, я его так припугну, что он у меня будет как шелковый!

- Так что ему сказать?

- Скажи, что я зашел к тебе в кабинет в штабе и предложил тебе с ним поговорить!

И Скуратовский стал подробно объяснять Ивану, что нужно делать.

Г Л А В А 17

Ч Т О Х О Т Е Л П О Д М Е Т А Е В

Вернувшись после встречи с начальником «особого отдела» в штаб, Зайцев решил рассказать лейтенанту Потоцкому о произошедших в этот день событиях.

Выслушав историю с Подметаевым, начпрод усмехнулся.

- Нечего на этот счет беспокоиться, - сказал он. - Что касается сапог, то я до сих пор не получил причитающиеся мне не только яловые, но и хромовые, поэтому ничего удивительного нет, что я якобы послал тебя на склад. А с консервами…Тут пусть тоже Подметаев не дергается. Если Наперов посчитал нужным выдать консервы, это не касается Политотдела. Да и вообще, не им, болтунам, тягаться с Наперовым! Пусть лучше дурят простых солдат сказками о голоде в странах капитала, чем лезут не в свои дела!

- А как же тогда быть с явкой на встречу в кабинет Подметаева? - спросил Зайцев. - Мне же нужно придти к нему в пять часов!

Потоцкий посмотрел на часы. - Уже пятнадцать минут шестого, - улыбнулся он, - ты и так опоздал. Занимайся-ка лучше накладными. Ну его на фуй! Если ему так уж будет нужно с тобой встретиться, сам зайдет - не велик барин!

В это время зазвонил телефон. Начпрод поднял трубку: - Слушаю. Так, так…А на каком основании?

Иван не слышал слов невидимого собеседника Потоцкого, но интуитивно догадался, что это майор Подметаев.

- Ладно. Передаю, - сказал по телефону Потоцкий и посмотрел на Ивана. - Возьмите, товарищ Зайцев, трубку!

- Слушаю, ефрейтор Зайцев, - пробормотал Иван.

- Ты почему не приходишь? - спросил с угрозой в голосе Подметаев. - Мы же договорились встретиться в пять часов?

- Все из-за работы, товарищ майор, - ответил Зайцев. - Я же вам говорил, что сегодня очень трудно встретиться.