Скуратовский сделал паузу и рассмеялся: - Ну, что, Иван, может мы что-нибудь упустили? Как ты считаешь?

- Да уж, пожалуй, за такие высказывания его «по головке не погладят»! - возразил Зайцев. - Я думаю, Владимир Андреевич, что мы с вами на этот раз переборщили!

- Ничего. Все нормально, - ответил майор. - Как раз такое донесение и будет как бы высшей точкой в антисоветской демагогии Балкайтиса! На основании этих сведений, - он похлопал по папке, - мы и сможем провести нормальную профилактическую беседу.

- А когда вы ее планируете?

- А в субботу. Я сегодня же уведомлю Балкайтиса, чтобы он подошел в субботу утром к проходной части. А потом мы съездим в город. Смотри, будь внимателен! Если Балкайтис что-нибудь расскажет тебе о вызове в Управление или беседе у нас, хорошенько запомни.

- А что, это очень важно?

- Конечно, он же предупреждается о неразглашении бесед с нами, и если кому-нибудь о них расскажет, значит, был с нами неискренен и его следует вызвать на беседу повторно. Разглашение разговоров с нами - дело чрезвычайно серьезное! Это посерьезней, чем антисоветские высказывания! За это можно и к уголовной ответственности привлечь!

- Это, пожалуй, так, - подумал Зайцев. - У нас не так уж сложно привлечь кого-либо к уголовной ответственности!

Вечером после ужина он пошел в клуб к Грюшису.

- Ну, вот и хорошо! - обрадовался тот. - Садись. Будем заканчивать позирование!

- А долго мне сидеть? - спросил Иван.

- С полчаса, не больше, - ответил художник.

Но не прошло и четверти часа, как в мастерскую вошел Балкайтис. Увидев его, Зайцев побледнел.

- Я хотел бы поговорить с тобой, - кивнул Ивану головой Балкайтис. Голос у него дрожал.

- Говори, я слушаю, - сказал Иван, пытаясь сохранить спокойствие.

- Видишь ли, я хотел бы поговорить один на один, - пробормотал Балкайтис.

- Ну, что там у тебя такого секретного, Антониус? - спросил Зайцев. - Обычно у меня нет никаких особых тайн от окружающих!

- Да так, есть тут один разговор, - сказал уклончиво Балкайтис и повернулся лицом к Грюшису. - Долго ты еще будешь рисовать, Пранас?

- Пять минут и все, - ответил тот.

Наконец, художник сделал еще несколько набросков и отошел в сторону.- Ну, все, можешь идти, - сказал он.

Зайцев и Балкайтис вышли на улицу.

- Пойдем на скамейку к штабу, - предложил Иван. - Там и поговорим.

- А мы можем и здесь поговорить. Давай пройдемся к стадиону, - сказал Балкайтис.

- Пойдем, - согласился Иван.

В самом деле, вокруг никого не было. Редкие солдаты, встречавшиеся на их пути, не могли подслушать разговор, да и погода была хорошая.

- Послушай, Иван, - заговорил Балкайтис, - тебе о чем-нибудь говорят слова «особый отдел»?

- Конечно, говорят, - ответил Зайцев. - «Особый отдел» это орган КГБ в воинских частях. У нас он тоже есть, его возглавляет майор Скуратовский.

- А ты встречался со Скуратовским?

- Да, и много раз! Он часто заходит в штаб и проводит профилактические беседы.

- Что-то я не слышал, чтобы кто-нибудь из писарей об этом рассказывал!

- А кто об этом будет рассказывать, чтобы потом опять подвергнуться в лучшем случае новой профилактической беседе?

- Ну, а зачем же ты тогда признаешься мне о своих беседах с ним?

- Ну, видишь, ты спрашиваешь, а я отвечаю! У меня нет оснований не доверять тебе. Или ты хочешь, чтобы я тебя обманывал? Зачем тебе понадобились сведения о Скуратовском?

- Понимаешь, - Балкайтис заколебался, - я не знаю, можно ли говорить…

- Ну, если считаешь, что у тебя большой секрет, тогда не говори!

- Видишь ли, меня встретил Скуратовский и сказал, но чтобы я никому не говорил…

- А ты и не говори! Зачем разглашать ваши личные разговоры? Я и не прошу об этом!

- Ну, как такое дело скрыть? - пробормотал Балкайтис. - Я так испугался, что не знаю, что и думать! И говорить боюсь, и молчать не могу! Может, ты меня выслушаешь?

- Так что же у тебя случилось? - сказал Иван и почувствовал, как к горлу подкатился спазматический комок: ему стало жаль товарища.

- В общем, Скуратовский сказал мне, чтобы я пришел в субботу на контрольно-пропускной пункт. Он повезет меня в город на какую-то беседу. Ты не знаешь, что это такое? - Балкайтис пристально посмотрел на Зайцева. Иван покраснел, но выдержал устремленный на него взгляд.

- Ты, видимо, приглашаешься на профилактическую беседу, - сказал он, взяв себя в руки. - Вероятно, что-то где-то сболтнул о политике партии…

- Но я ни с кем не говорил на политические темы!

- Кто его знает? Может, где-нибудь что-то и говорил?

- Да разве все вспомнишь?

- Знаешь, Антониус, - сказал успокаивающе Зайцев, - а может, вся эта встреча не стоит и выеденного яйца? Ну, посидишь, выслушаешь всякие там нотации да и назад приедешь!

- А вдруг они не выпустят меня оттуда? Возьмут и убьют?

- Чепуха! - усмехнулся Иван. - Ты что, шпион или диверсант, чтобы они тебе что-нибудь сделали?

- Все могут приписать! Я ведь слышал о КГБ всякие страшные вещи!

- У страха глаза велики! На самом же деле, КГБ не настолько страшен, как о нем говорят! У них уже давно все на бумаге. Кто-нибудь донес, донос записали, ну, и решили провести плановую профилактическую беседу…

- А тебе доводилось бывать на таких беседах?

- Доводилось, - ответил Зайцев. - Правда, довольно давно, еще в школе. Я там высказался на уроке не совсем обычно о Ленине. Ну, и…впрочем, о чем тут рассказывать? Вызвали на беседу. Сидит за столом здоровенный мужчина в штатском с весьма невыразительным лицом. Стал задавать вопросы…Ну, а я отвечал.

- И все?

- Ну, вроде бы, писал какую-то расписку о неразглашении состоявшегося разговора или давал обещание больше так не говорить. В общем, что-то в этом роде…Точно не помню.

- А как ты себя вел? Соглашался с кагебистом?

- Я, честно говоря, тогда и не знал, что это кагебист. Спорил, не соглашался, ну, в общем, вел себя глупо…

- Почему? А если на тебя написали ложь?

- Ложь и написали, - усмехнулся Иван. - А я по неопытности стал возмущаться, настаивать на своем, в результате…

- Так ты считаешь неопытностью не признать клевету?

- Теперь я не только так считаю, но даже убежден в этом! - решительно ответил Зайцев. - Я просто понял, что им от меня нужно было только признание моих ошибок и «искреннее» раскаяние!

- Признание ошибок! - возмутился Балкайтис. - Раскаяние? В чем? В том, что ты не совершал?

- Я же тебе говорил, - возразил Иван, - что у них там все на бумаге! Они не верят в то, что кто-то из людей может быть незаслуженно оклеветан. Там, в КГБ, как впрочем и во всех других советских органах, исходят в отношении к человеку из предпосылки, что он заведомо преступен и порочен. Поэтому, если ты не располагаешь абсолютными доказательствами своей непричастности к тем или иным высказываниям, остается только смириться и либо раскаяться в сказанном, либо обещать в дальнейшем не говорить всяких там политически опасных слов…

- И ты думаешь, они меня отпустят?

- В этом я не сомневаюсь. На кой ты черт им нужен? Неужели ты полагаешь, они всерьез относятся ко всем этим доносам? Да они уже давно поняли, что все это никому не нужно! Просто им как-то надо оправдывать перед партией свое безбедное существование и показывать, что они ведут серьезную профилактическую работу!

- Ну, а что мне будет, если я откажусь признать клевету?

- А почему ты думаешь, что обязательно будет клевета?

- Да потому что я ни с кем из подозрительных лиц не веду опасных разговоров!

- Ну, а со мной-то ты ведешь?

Балкайтис всмотрелся в лицо Ивана и улыбнулся: - Тебе-то я полностью доверяю. Уж ты, наверняка, свой человек!

Зайцев смутился и ощутил как по его спине пробежали мурашки. - Нет, Антониус, сказал он, - я не тот человек, которому следует доверять! Я - очень плохой и не надежный человек! Понимаешь?