- Не расскажешь, - кивнул головой Подметаев. - В противном случае будешь иметь бледный вид. Да и зачем тебе это нужно? Шорника накажем, снимем с сержантской должности, а на его место назначим тебя! Понимаешь?

- Понимаю, - пробормотал Иван и почувствовал непреодолимое отвращение к майору. - Так что вы от меня хотите?

- Совсем немного, - ответил Подметаев. - Ты только поговори об этом с Шорником. Не упоминай, конечно же, наш с тобой разговор. Постарайся как-нибудь окольным путем выведать у него, действительно ли он собирается идти в самоволку. Все-таки хоть я и верю полученной от его товарищей информации, кое-какие сомнения меня не покидают. Что-то тут не то…В общем, понял?

- Постараюсь выведать, товарищ майор, - сказал Иван. - Я с ним поговорю.

- Только не вздумай рассказывать, что мы здесь знаем о его предстоящей самоволке! Ясно?

- Так точно, товарищ майор!

По прибытии в роту накануне построения на обед, Зайцев обнаружил, что Шорника нигде нет. Не было его и в строю, когда рота отправилась в столовую. Не пришел он и на обед. Иван не решился спрашивать товарищей, не желая вызывать нездоровое внимание к Шорнику. - Не буду спешить, - решил он, - а то получится как тогда с телефонным звонком. К тому же до субботы еще целых три дня!

Однако Шорник не явился и на вечернюю поверку. Когда объявили его фамилию, кто-то из строя ответил: - Работает!

Зайцев встревожился: что-то случилось!

Перед отбоем он подошел к Таманскому и спросил: - А ты, Вася, не знаешь, где Шорник?

- Работает он! Ты же слышал на поверке? - ответил Таманский. - Розенфельд дал ему какое-то задание. Вот он и задержался. Может, послал за колером. А там, кто его знает?

- За колером? - удивился Иван. - Это что, краску воровать? Да разве туда посылают сержантов?

- Черт их знает, Иван, - пробурчал Таманский. - У них там свои секреты. Может, послали за чем-нибудь еще? Конечно, вряд ли пошлют сержанта воровать краску, да еще в одиночку!

Утром, когда дневальный прокричал «подъем!», Зайцев вставать не спешил. По давно установившейся традиции «старики» на зарядку не бегали. Поворочавшись в постели с четверть часа, Иван решил встать и пойти в умывальник, пока не прибежали «молодые» воины и не устроили шумной суеты. Тут он вспомнил о Шорнике и глянул в сторону его постели. Вацлав преспокойно спал, повернувшись лицом к стене. - Может разбудить? - подумал Иван. - Все-таки история о предстоящей самоволке - дело серьезное. Впрочем, пусть спит, поговорим поздней.

Перед завтраком в роту позвонили с контрольно-пропускного пункта и сообщили дневальному, что Розенфельд направился в казарму. Дневальный тут же побежал будить Шорника. Иван в это время прохаживался взад-вперед по коридору и все видел.

Шорник быстро встал, взял полотенце и пошел в умывальник. Увидев Ивана, он улыбнулся: - Привет! Как дела?

- Надо поговорить, - ответил Зайцев. - Иди, умойся, убери постель, а потом перекинемся парой слов!

Когда дневальный закричал: - Рота, смирно! - появился Розенфельд. Шорник уже заправил постель и привел себя в должный вид. - Ну, что ты хотел мне сказать? - спросил он стоявшего в коридоре Ивана после того как дежурный подал команду «вольно!».

- Видишь ли, тут такая длинная история, - сказал Зайцев, - что нам нужно поговорить в более безопасной обстановке.

- Ты хочешь сказать, что нам нужно поговорить наедине? - спросил тихим голосом Шорник.

- Да, и желательно сегодня!

- Что-нибудь экстренное?

- Ну, не совсем экстренное, но чем раньше я тебе расскажу, тем лучше!

- Любопытно, - улыбнулся Шорник. - Ну, а если мы переговорим вечером, после ужина?

- Хорошо, можно и так, - кивнул головой Иван. - Приходи тогда ко мне в штаб сразу же после ужина.

- Ладно. А может переговорим после обеда?

- Понимаешь, у меня тут намечена одна встреча…

- А, с этим деятелем? - пробормотал Шорник. - Тогда хорошо. Встретимся вечером.

Как обычно, в три часа дня, Зайцев явился к Скуратовскому. Вначале майор завел разговор о жизни, об отношениях между солдатами, поинтересовался, как идет служба. Словом, провел непринужденную беседу для того, чтобы создать наиболее благоприятную атмосферу для откровенности. Владимир Андреевич умел показать себя заботливым и чутким человеком. Выслушав Ивана, он иногда давал ему отеческие советы как поступать в той или иной ситуации.

Так, например, однажды Зайцев рассказал о плохих отношениях к нему сверстников, и Скуратовский посоветовал не придавать этому серьезного значения. - Ты - человек умный, сообразительный, - сказал он тогда, - поэтому у тебя всегда будет множество недоброжелателей. А это значит, что не нужно обращать на них внимание. Злоба, зависть - это характерные психологические качества советских людей, поэтому от них и не следует ожидать иного!

- Да, но ведь они страшно раздражают! - возразил на это Зайцев.

- Чем? - усмехнулся майор. - Только лишь своей злобой? Конечно, и это каким-то образом портит человеку настроение. Но что поделаешь, если это у нас - дело обычное? Крепись! Главное в нашей жизни - это выдержка!

После такого рода вступления Скуратовский обычно переходил к делу. - Ну, что? - спросил он и в этот раз. - Как там поживают Туклерс с Балкайтисом?

- Туклерс совершенно изменился, - сказал Иван, - антисоветских взглядов не допускает. Даже наоборот, он стал таким сторонником нашего общественного строя, что скорей сам убеждает меня в прогрессивности социализма, чем я его!

- Ну, что ж. Сейчас мы это запишем! - рассмеялся майор. - Видишь, уже один человек для нас не потерян! Сразу видна хорошая работа! А как Балкайтис? Он говорил что-либо о встрече с нами?

- Ничего, - развел руками Зайцев. - Наоборот, молчит как рыба. Стал какой-то вялый, апатичный. Иногда приходит ко мне в штаб, берет у меня учебник английского, что-то оттуда выписывает и уходит. Почти ни о чем не разговаривает! С него даже слова не вытянешь!

- Да, трудный человек! - пробормотал Скуратовский. - Давно нам не попадались такие «крепкие орешки»! Уперся в свое: - Не говорил я этого! - и все тут! Да настолько правдоподобно разыграл спектакль, что даже товарищ Вицин усомнился, а не сфабриковали ли мы какую-то чушь!

- Не может быть?!

- Видишь ли, товарищ Вицин - очень опытный работник. Он помнит, как еще в тридцатые годы, когда партия дала народу возможность свободно выявлять друг друга, страна буквально захлебнулась доносами! Писали все: и товарищи по работе на своих коллег, и дети на родителей, и родители на детей, и брат на брата! Словом, в полной мере проявилась «загадочная» русская душа! Тогда было очень трудно отбирать те доносы, которые в самом деле соответствовали действительности. Ведь помимо клеветнических, лживых доносов, попадались и такие, в которых осведомители излагали то, что им казалось правдой. Это тоже характерно для нашего населения! Вобьет, например, себе в голову человек, что его сосед - ярый антисоветчик. И потом его уже ни в чем не разубедишь! И кажется ему, что всякое выражение лица, всякое слово непонравившегося ему гражданина, непременно носят антисоветский характер, то есть ему просто мерещутся кругом одни враги! Этот человек убежден, что все, что ему кажется, так и есть в действительности! И он начинает тогда строчить доносы, выдумывая, порой, самую настоящую чепуху и при этом сохраняя уверенность, что он поступает в соответствии со своей совестью, не кривит душой, как честный советский человек!

- Но ведь это же безумие?! - воскликнул Зайцев. - Это же самое настоящее раздвоение личности! Выдавать кажущееся за действительное могут только сумасшедшие!

- Эхе-хе, - пробормотал Скуратовский. - Если бы все было так просто! Тогда таких людей помещали бы в психиатрическую больницу и все. Но ведь они, увы, не сумасшедшие! Таких у нас превеликое множество! Я думаю, что больше трети населения!

- Ну, так что, выходит, товарищ Вицин посчитал, что и мои докладные - нечто подобное? - удивился Зайцев.