- А может вы, товарищ майор, заблуждаетесь?

- Нет, мой друг, ошибка здесь исключена! Я точно знаю, в какое время он ушел. Было без пяти одиннадцать. А вернулся он в роту без двадцати пять!

- Удивительно! - пробормотал Зайцев. - Как это вы смогли все так точно установить? Как-будто сами находились в это время в роте?

- А что ты думаешь, мы - работники Политотдела - сидим и ушами хлопаем?

- Я так не думаю.

- То-то! - усмехнулся Подметаев. - Поэтому ты должен понимать, что с нами шутки плохи! Надеюсь, что в следующий раз мы уже Шорника не провороним. Смотри, если что-нибудь о нем узнаешь, обязательно сообщи в Политотдел! Ясно?

- Так точно, товарищ майор!

Вернувшись к себе в кабинет, Зайцев рассказал Потоцкому о разговоре с Подметаевым.

- Вот так Шорник! - воскликнул раздраженный начпрод. - Что же он творит?! Да разве неясно, что Политотдел носится с ним, как с «писаной торбой»! Сколько же можно его предупреждать? Ты же наверняка ему все рассказываешь?!

- Кому? - удивился Иван.

- Ну, Шорнику. Ты же предупредил его о том, что за ним ведется наблюдение?

- Конечно. Я из-за Шорника и согласился сотрудничать с Политотделом, чтобы быть в курсе всех событий!

- Как видишь, «овчинка выделки не стоит»! - буркнул Потоцкий. - Шорник - совсем не тот человек, из-за которого следовало бы рисковать!

- Почему вы так считаете?

- Да потому, что он просто опустился! Потерял всякую совесть! Он же тебя подводит!

- Но я так не думаю, товарищ лейтенант. В прошлый раз я уведомил Шорника, что Политотдел знает о готовящейся им самоволке. Но он сказал, что ничего не может изменить, ибо дал слово женщине и обязан его сдержать!

- Да разве достойная любви женщина не сможет понять солдата? Ведь вы же не имеете права уходить из части без специального разрешения? Это же воинское преступление! Понимаешь? Во времена Жукова его наверняка бы отдали под трибунал!

- Но он отказался слушать все мои доводы. Пришлось выдумывать уловку для Политотдела!

- Какую еще уловку?

- Ну, я сказал Подметаеву, что Шорник нарочно распускает слухи о предстоящей самоволке, а на самом деле он, якобы, хочет выявить осведомителей Политотдела!

- И он поверил?

- Судя по всему, да!

- Вот так история! - воскликнул Потоцкий. - Неужели ты не понимаешь, в какую опасную игру играешь? Ну, допустим, сейчас тебе поверили. А что будет, если в Политотделе посчитают, что ты над ними издеваешься? Да они же никогда не простят тебе этого!

- Да что мне их прощение, товарищ лейтенант? - улыбнулся Зайцев. - Служить-то осталось каких-нибудь пять месяцев! Что они мне сделают?

- Что сделают? - переспросил начпрод. - А что захотят, то и сделают! И самое лучшее, если задержат твое увольнение в запас до Нового года!

- Не может быть?!

- Все может! Такие случаи бывали здесь неоднократно. Ты не можешь себе представить, как унизительно остаться одному из всего призыва и подвергаться в самом лучшем случае насмешкам и словесным оскорблениям со стороны тех, кто совсем недавно перед тобой пресмыкался!

- Да, печальная перспектива, - пробормотал Иван.

- Вот потому я тебе и советую прекратить всякие отношения с Шорником да и потихоньку отвести от себя внимание Политотдела.

- Но я так не могу! Взять и прекратить! Это как-то некрасиво. Все-таки мы с ним друзья!

- Какие вы друзья? - покачал головой Потоцкий. - Ты для него готов на все, рискуешь своим добрым именем, а он поступает как последняя свинья!

- Вы преувеличиваете, товарищ лейтенант!

- Нисколько! Шорник, судя по всему, человек, живущий только для своих удовольствий. Ему хочется выпить, он выпивает. Хочет приятно провести время - находит себе женщину или друга, вроде тебя, с которым ему интересно поболтать. Но когда нужно проявить порядочность и уважение к людям, которые о нем заботятся, он поступает по-другому: попросту их растаптывает!

- Да не может такого быть!

- А ты вспомни историю с зубами, когда ты побывал сначала в госпитале, а потом в лазарете! Он же даже не соизволил хотя бы позвонить и узнать, что с тобой! Я уверен: случись самое худшее, и он даже не вздрогнет!

- Но он просто не мог навестить меня в медпункте, - возразил Зайцев. - Он же дежурил по роте!

- А когда ты дежуришь по роте, - усмехнулся начпрод, - разве не находишь время придти в штаб и выписать документы? Неужели это такое серьезное мероприятие, что нужно сутки безвыходно просиживать в казарме?

- Ну, может быть, он относится к дежурству серьезней, чем я…, - пробормотал Иван.

- Не смеши! - воскликнул Потоцкий. - И не витай в облаках! Уж кто-кто, а Шорник плевать хотел на это дежурство! Я думаю, что если он и был чем занят в тот день, так только, вероятно, выпивкой! Пора, наконец, понять, что Шорник - эгоистичный и тщеславный человек - и забыть его! Понимаешь?

- А как же тогда быть с той информацией, какую мне сообщил Подметаев? Нужно же рассказать обо всем Шорнику?

- Ни в коем случае! Никаких разговоров о Политотделе больше с ним не веди. Хватит его опекать! Он старше тебя на целых пять лет, «прошел и Рим, и Крым». Пусть все идет так, как и должно идти! Ясно?

…Вечером Зайцев пошел в клуб: ему не терпелось посмотреть на свой портрет. Грюшис обещал закончить работу еще в воскресенье, но из-за суеты во время выборов Иван как-то позабыл об этом. Грюшиса он застал за промыванием кистей как раз после того, как художник завершил работу над заголовком большого стенда - «Лучшие воины части». - Ну, как дела, Пранас? - спросил Иван. - Закончил ты мой портрет?

- Закончил, - ответил художник. - Сейчас покажу. Только поставлю в банку кисти.

Иван тем временем прохаживался вдоль стен и разглядывал новые рисунки. - Молодцы! - говорил он. - Вы превосходно рисуете! Какие красивые вещи!

- Иди сюда! - крикнул Грюшис. - Вот смотри, тут в углу!

Иван подошел к нему поближе. Художник держал двумя руками большой лист орголита, окрашенного в розовый цвет. - Вот это и есть твой портрет! - сказал он и перевернул лист. На Зайцева глянуло худое, почти изможденное лицо со впалыми щеками, на которых играл лихорадочный румянец. Глаза нарисованного героя смотрели зло, пронизывающе. И все это - при несомненном внешнем сходстве! Художник сумел прекрасно передать игру света, удачно выбрал коричневый фон, на котором зеленоватая солдатская гимнастерка смотрелась, как какое-то торжественно-таинственное одеяние…

- Да ты еще и философ! - воскликнул Иван. - Не просто нарисовал портрет, но и попытался передать весь мой противоречивый характер! Тут есть над чем подумать!

- Ничего такого я не передал, - улыбнулся Грюшис. - Просто живопись - дело такое субъективное…Я написал так, как смог.

- Ну, что ж, спасибо! - поблагодарил Зайцев. - Я могу взять его себе?

- Конечно, я же ведь для тебя и написал его, - улыбнулся художник. - Забирай!

На следующий день Иван ушел дежурить по штабу. Одновременно с ним заступала в наряд вся хозяйственная рота. Половину солдат отрядили работать на кухню. Еще одну значительную часть личного состава направили в караул. Начальником караула назначили командира роты Розенфельда, а заместителем к нему - младшего сержанта Чугунова. После известной истории с Шорником, случившейся в карауле, командир роты больше никогда не брал его с собой на столь ответственный участок. Началось постепенное возвышение Чугунова.

Впрочем, Зайцева все это не особенно волновало. Дежурство по штабу было для него делом привычным, и поэтому он спокойно подготовился к выполнению своих обязанностей.

Вечер прошел без осложнений. Как обычно, в два часа ночи Ивана сменил дневальный. - Смотри, будь внимателен, - предупредил своего временного заместителя Иван перед уходом в роту, - не усни! Бывают случаи, когда по ночам в штаб заходят высшие военачальники. Засекут - не сдобровать! Понял?

- Понял, товарищ ефрейтор! - бодро прокричал молоденький курсант. - Все будет как надо!