Политрук, наконец, осознал, что сболтнул лишнее. - Империалисты всегда делают так, что нормальный человек и представить себе не сможет! Им лишь бы убивать да захватывать чужие земли и богатства! - попытался он громким голосом исправить положение.

- Да что у нас можно взять? - вдруг спросил курсант Соловьев. - Самим скоро есть будет нечего!

- Что ты болтаешь! - возмутился Жалаев. - Мы - самая богатая страна в мире! А в Америке, действительно, все запасы продовольствия скоро иссякнут! Об этом вы можете спросить подполковника Коннова!

После ссылки на такой авторитет воины замолчали. Никому не светила перспектива беседы со знаменитым политвоспитателем.

- И все же Америка крепко далеко…, - с сомнением пробормотал курсант Солдатов.

- Молчать! Встать - смирно!!! - взревел майор Жалаев. - Совсем обнаглели! Разболтались! Встать! Сесть! Встать! Сесть! Встать! Сесть! - стал орать он. Воины вставали и садились, как требовал замполит. Наконец, он устал, достал носовой платок и вытер пот со лба. - Чтобы мне больше не было разговорчиков, понятно?!- подытожил он свою беседу. Так закончилось знакомство курсантов с политической картой мира, которую большинство из них раньше не знали. Как ни старался замполит батальона, он не только не убедил воинов в агрессивности американцев, но наоборот посеял в их душах сомнение в этом.

…Вот почему они совершенно равнодушно внимали замполиту роты, когда он касался международной политики, и терпеливо ждали, когда тот выговорится.

Наконец, Вмочилин стал подходить к существу дела. - Вчера вечером сержанты провели контрольную репетицию для выявления тех, кто может хорошо исполнять песни, - объявил он, - но результаты, скажу вам, прямо-таки плохие! Ни один курсант не знает полностью ни одной песни о Ленине! И это в нашей-то стране!

Затем ротный комиссар начал рассказывать о вкладе Ленина в счастливую и безоблачную жизнь советских людей. Информация об этом также уже всем надоела. Основной контингент слушателей едва сдерживал зевоту. Описав все возможные и невозможные достоинства Ленина, Вмочилин улыбнулся и перешел вновь к делу: - Сегодня, товарищи, мы будем осуществлять отбор лучших певцов для подготовки художественной самодеятельности ко дню принятия присяги. Есть желающие участвовать в хоре?

Курсанты стояли, не шелохнувшись, ожидая какого-то подвоха.

- Ну, хорошо, - заговорил после паузы замполит. - Я обещаю каждому участнику освобождение от учебных занятий на период подготовки к выступлению! А лучшие из вас получат увольнение в город на выходной день! Ну, как, будут ли теперь желающие?

Из строя вышли около трети молодых солдат.

- Отлично! - обрадовался Вмочилин. - Сейчас вы, - он указал на вышедших из строя, - пойдете вместе со мной в Ленинскую комнату, а остальные…, - он обвел взглядом курсантов. - Эй, сержанты, отведите-ка их на занятия в учебный корпус!

И рота, разделившись на взводы, разошлась по классам.

Иван, трепетавший от страха перед перспективой стать посмешищем на сцене, на этот раз был избавлен от пения, благо, оказалось достаточно добровольцев.

На занятиях, которые вели поочередно капитан Баржин и старший лейтенант Поев, курсанты, особенно те из них, которые сидели в середине класса, к ним относился и Зайцев, писали домой письма. Сидевшие спереди не имели такой возможности, ибо находились под наблюдением преподавателей, а сзади располагались сержанты, которые тоже следили за порядком.

Иван достал чистый лист бумаги, вложил его в тетрадь и, имитируя конспектирование речи своего военачальника, стал кратко излагать события последних прошедших дней в такой интерпретации, что родителям, которые получат письмо, оставалось только радоваться, как счастлив и благополучно устроен их сын. Описав свое восхищение общением с товарищами и исключительной заботливостью командиров, молодой воин попрощался и заклеил конверт. Настрочив домашний и обратный адреса, он спрятал заклеенный конверт в учебную тетрадь.

После обеда молодые солдаты пришли в казарму, где сдали свои письма в канцелярию ротному писарю. Последний ежедневно отвозил всю почту на главный почтамт города, и оттуда корреспонденция направлялась адресатам. В коридоре казармы находился большой деревянный ящик с ячейками, на которых были написаны большие буквы алфавита от А до Я. Когда кому-нибудь приходили письма, почтальон отдавал их дневальным, а они раскладывали послания по ячейкам, в зависимости от начальных букв фамилий воинов. Сержантам доставлялись письма персонально и без промедления, а курсанты должны были сами их брать. Такая простая процедура организации переписки радовала молодежь. - Хоть в письмах можно высказаться и излить душу! - считали они. Да и письма из дома были как бы форточкой в тот старый, свободный мир, который остался так далеко позади.

Курсант Зайцев не разделял этих иллюзий. Конечно, он радовался, когда получал письма из дома, но был далек от того, чтобы считать тот мир свободным. Кроме того, как уже было сказано, он был довольно жалостливый человек и вовсе не собирался травмировать своих родных подлинной информацией. Но, как известно, люди одинаковыми не бывают, и многие ребята описывали свою жизнь так, как она шла на самом деле, а некоторые даже наоборот выдумывали всякие страсти. Но к этому мы еще вернемся.

Вечером к Ивану подошел курсант Котов. - Слушай, Вань, не дашь мне конвертика? Я забыл купить в магазине! - попросил он.

Понимая, что не это привело к нему молодого воина, Зайцев открыл тумбочку, достал конверт и протянул его товарищу: - На, бери!

- Знаешь, вот живут люди и горя не знают, - пробормотал Котов.

- Да, такие люди действительно есть, - согласился Иван.

- Вот и я так думаю! - обрадовался собеседник, чувствуя поощрение разговора. - Смотри, мы тута пашем, строевой ходим, наряды отбываем, а есть друзья, которые в это время развлекаются…

- Уж не меня ли ты имеешь в виду, когда я посещаю библиотеку или сижу в Ленкомнате? - возмутился Зайцев.

- Нет, нет! - смутился Котов. - Я не о тебе говорю! Все знают, что ты тама доклады пишешь. Я имею в виду тех, кто непонятно за что получает благодарности…

И он стал жаловаться на то, что существует в мире ужасная несправедливость, когда начальство не замечает настоящих тружеников, а поощряет только болтунов и бездельников. Такие разговоры Зайцев слышал не один раз и на «гражданке», поэтому он внутренне удивился: - Неужели парень подошел ко мне только для того, чтобы излить душу?

Котов продолжал сетовать на горькую жизнь и несправедливость.

- Послушай, Петь, брось ты думать об этом! Что тебе эти благодарности сержантов или политрука? Сегодня они благодарят, а завтра на полы пошлют…Самое лучшее - это поменьше попадаться в их поле зрения! - посоветовал товарищу Иван.

- Ты так думаешь? - усомнился Котов. - Однако многие довольны тем, что начальство их хвалит, выслуживаются. Вон, смотри, Огурцов каждый понедельник куда-то ходит после пяти часов, а Семенов (Иван услышал фамилию одного из самых ярых борцов со стукачеством) каждый четверг в это же время ходит как будто в библиотеку. Когда же я попробовал отпроситься, чтобы сходить в клубный буфет, Попков послал меня подальше…

Иван насторожился: - Как же я не замечал, что товарищи по вечерам куда-то удаляются? Любопытно!

- Какая память! - похвалил он Котова. - А не видел ли ты кого-нибудь еще?

- Как же не видел! - обрадовался тот и начал перечислять фамилии курсантов и время их отлучек.

- Вот это да! Да ему бы в разведке служить! - подумал Зайцев. Он никак не мог предположить, что среди его товарищей может находиться такой талант. Посочувствовав Котову и осудив существовавшую несправедливость, Иван решил попробовать проверить возникшие подозрения по поводу перечисленных курсантов. Все они были самыми рослыми, сильными, агрессивными. Правда, их сила обычно выражалась в коллективной расправе над одним из беззащитных и бессловесных товарищей. Случаев выяснения отношений один на один в роте пока замечено не было. Эти же ребята всегда собирались кучкой, о чем-то шептались, осуждали доносительство и часто громко, во всеуслышание, обещали покарать того, кто на них «настучит».