В числе «привилегированных» Котов назвал и Кулешова. Это укрепило подозрения. Ведь Иван уже знал, в какую библиотеку ходит парень. Как раз наступило время «уходить в клуб» Семенову. Зайцев прошелся по казарме, надеясь, что тот никуда не ушел. Но Семенова нигде не было.
- А где Семенов? - спросил он как бы невзначай соседа этого парня по койке.
- А хрен его знает! - последовал ответ. - Вроде бы отпросился в клуб…
- Так, теперь ясно, - задумался Зайцев. - Как бы мне все-таки узнать, не с Вмочилиным ли он встречается? Но ведь сержант может не отпустить? Эх, была-небыла!
Иван присел и схватился за голову, затем подскочил и пошел к сержанту Попкову. Но того почему-то в роте не было. Но это к лучшему! Ведь Попков уже не раз отпускал его в клуб, может заупрямиться. Не подойти ли к замкомвзвода Мешкову?
- Товарищ сержант, - обратился к нему Иван, - можно спросить?
- Что тебе?
- У меня зуб разболелся. Можно, я схожу в медпункт за таблеткой?
- Иди, но ненадолго. Чтобы через полчаса был здесь!
- Есть!
Молодой воин выскочил на улицу и пошел в сторону третьего учебного корпуса, того самого, где он выследил Кулешова и сам встречался с ротным замполитом. Никаких сюрпризов не произошло. В комнате с Вмочилиным сидел Семенов. Едва Зайцев успел его заметить, как замполит любезно с ним распрощался, протянув руку…
Отойдя в тень кустов, Иван решил полностью использовать предоставленные ему сержантом полчаса. Минут через пятнадцать после ухода Семенова вновь послышались шаги и в комнате, где сидел Вмочилин, оказался еще один герой - курсант Левинский, который проявлял себя очень активным на политзанятиях, убеждая товарищей быть честными, справедливыми, высокоидейными.
Иван не стал прислушиваться к разговору родственных душ, теперь он окончательно убедился, откуда идут все дрязги, склоки, доносы.
- Теперь понятно, кому и для чего нужна эта истерия по борьбе с доносительством! - решил курсант.
Возвратившись в казарму и доложив Мешкову о прибытии, Иван подошел к своей кровати и сел на табурет.
- Может сообщить товарищам о стукачах? - мелькнула у него мысль. Однако от этого пришлось отказаться. Котов назвал ему восемь фамилий из взвода. Это почти одна треть. А что, если таковых значительно больше? Тогда кого и о чем нужно предупреждать? - И Зайцев решил не мешать событиям идти своим чередом. Жизнь в дальнейшем показала, что он был прав.
На другой день утром после завтрака в учебном корпусе состоялось очередное политзанятие. На этот раз его проводил капитан Вмочилин. Как обычно, обрушившись на американский империализм и восхвалив Ленина, Брежнева и КПСС, замполит роты высказал свое недовольство поведением «целого ряда курсантов».
- Что это вы там болтаете об Америке? - вопросил он. - Майор Жалаев был страшно возмущен тем, что вы неспособны понять агрессивной сущности американского империализма!
Воины задрожали от страха.
Зайцев же сидел совершенно спокойно. Он, вероятно, был единственным, кто не только не осуждал Соединенные Штаты, но даже любил эту страну хотя бы за то, что ее ненавидели эти подлые лицемеры. - Если уж они так боятся Америки и злобствуют по отношению к ней, значит, это действительно достойное самого глубокого уважения государство, - считал Иван.
Но на политзанятиях он не произнес ни одного слова об Америке. Понимая, что говорить правду не только чрезвычайно опасно, но и бессмысленно, он, тем не менее, не желал высказывать о ней всякие гадости, которым учили и в школе, и здесь.
Вот почему он с видимым равнодушием внимал словам Вмочилина. А тот продолжал: - Эй, Огурцов! Чей ты хлеб ешь? Чье ты мясо жрешь? Не своей ли родины-матери? Что тебе Америка? Попался на удочку чьей-либо провокации? - и капитан окинул грозным взглядом трепетавший класс.
- Да нет, товарищ капитан. Я вовсе не хвалю Америку, - пролепетал Огурцов. - Я знаю, что там одни фашисты!
- А если знаешь, то чего языком треплешь?! - заорал замполит.
- А что я такого трепал? Сказал, что мы никому не надо - и все!
- Ах, ты, дурак, неужели неясно, что все, что вокруг нас - это огромные богатства! Да Америке они и не снились! Потому-то и хотят американцы захватить все наше имущество, а нас с вами превратить в рабов! Неужели это неясно?!
- Ясно, товарищ капитан, - робко улыбнулся Огурцов.
- То-то мне! - успокоился политработник. - Научитесь самостоятельно мыслить и умело отделять настоящую правду от лжи, а потом спорьте и задавайте вопросы!
Вдруг в коридоре раздалась команда дневального по учебному корпусу: - Рота, смирно! - После соответствующего рапорта в класс вошел майор Жалаев. Обменявшись, как это принято в армии, приветствиями, все уселись, и занятие продолжалось.
- Извините, товарищ капитан, - обратился Жалаев к Вмочилину. - Мне хотелось бы вместе с вами побеседовать со взводом. Вы не возражаете?
Замполит роты против этого, конечно, не возражал.
- Итак, молодые люди, вернемся к недавним событиям, - приступил к делу замполит батальона и все, естественно, подумали, что последует пропесочка за непонимание агрессивной сущности американского империализма. Однако к этому Жалаев не возвращался ни разу. Он рассказал о том, что бдительность, хранение государственной тайны - важнейшие стороны жизни советского воина - и привел примеры случаев, когда зарубежные шпионы пытались разузнать секреты нашего оружия, сведения о дислокации воинских частей и их численность. - Вот в прошлом году только в нашем городе было задержано десять шпионов из ЦРУ, пять диверсантов из Западной Германии и даже два шпиона…из Китая. Вся страна начинена вражеской агентурой! - громко сказал он, подняв вверх руку.
- К чему он это клонит? - подумал Зайцев. - Неужели он и в нас видит диверсантов и шпионов?
- Дело вот в чем, товарищи, - продолжал замполит батальона. - Среди вас есть немало наивных, неустойчивых людей, которые не умеют держать язык за зубами. Зачем вы смущаете своих родных и близких, сообщая им секретные сведения или их обманывая?
Воины остолбенели.
- Что, удивились? - усмехнулся Жалаев. - Мы, политработники, знаем все! Смотрите, что написал домой курсант Киселев, - военачальник открыл тетрадь. - «У нас охраняют склады с бензином», - а вот у Смирнова: «Мама, скоро пойду в караул, мы охраняем особо опасный объект!»
И Жалаев все читал и читал цитаты из писем курсантов. Учитывая, что большинство воинов в список замполита не попали, постепенно, по мере чтения, в классе стал раздаваться смех.
- А вот что написал Соловьев, - добрался еще до одного письма политрук. - «Знаете, всем выдали по автомату, а мне дали пулемет…»
Оглушительный хохот прервал чтение. Не смеялись только двое: курсанты Соловьев и Зайцев.
Первый, красный как кумач, сидел и смотрел в окно, руки у него дрожали. Второй же расстегнул верхнюю пуговицу гимнастерки и жадно хватал ртом воздух. Казалось, что кто-то душил его. - Над кем смеетесь? Над собой смеетесь! - мелькнула мысль.
Г Л А В А 15
У Ч Е Б Н А Я Т Р Е В О Г А
После того как курсанты узнали о перлюстрации их писем политработниками, ротный писарь ощутил резкое облегчение: теперь он доставлял на центральную городскую почту совсем немного корреспонденции. Даже Зайцев поддался общим настроениям и, хотя содержание его посланий вполне удовлетворяло и адресата и Политический отдел, ибо приукрашивание действительности говорило о его высокой гражданской зрелости, все же сама мысль о том, что его личная переписка кем-то изучается, вызывала апатию. Что касается писем курсантов девушкам или женам, то есть любовной переписки, то политические работники не стали долго об этом распространяться. Майор Жалаев только заметил, что «есть и исключительно непристойные письма», в которых якобы «имеются всякого рода намеки на половую связь», но к этой теме «пока подходить не следует», так как об этом будет сказано на одном из «специальных» занятий, посвященном так называемому «здоровому образу жизни». Это замечание во многом способствовало прекращению «непристойной» переписки. Жалаев, Вмочилин и другие опытные комиссары ликовали: теперь они могли без особого труда за какой-нибудь час изучить всю курсантскую корреспонденцию и не тратить понапрасну свое драгоценное время! Отношение офицеров к Зайцеву значительно улучшилось. Перечитав его письма и убедившись, как высоко ценит он свое командование и созданные «идеальные» условия для прохождения службы, военачальники стали считать Ивана человеком серьезного образа мыслей. Учитывая любовь своих командиров к грубой лести, Зайцев решил узнать, как быстро политические работники перечитывают корреспонденцию и как внимательно изучаются его письма. Накануне очередного занятия, которое должен был вести Жалаев, Иван в письме домой расхвалил его пышными, лестными словами, назвав «гением», «одним из самых талантливых людей на Земле», «самым грамотным политработником части».