Иван никогда не питался один и всегда угощал товарищей. Случаев, когда кто-нибудь покупал или получал из дому съестное и съедал все сам, в роте ни разу не было. Когда приходила посылка, молодые воины в первую очередь угощали сержантов. Но со стороны сержантов вымогательств не было. Все делалось добровольно.

Жадность не была свойственна Зайцеву, и когда однажды он получил посылку, то в тот же день раздал ее всю товарищам, не оставив без внимания и сержантов. Просто угостил без всяких подхалимажа и лести.

Надо сказать, что в учебном батальоне, который курировал, по словам политработников, сам командир части, дисциплина была довольно строгой. И не только по отношению к несению дежурства, нарядам, общей выправке, но и к имуществу личного состава. Практически не было случаев воровства. С этим воины столкнутся во время службы в основных подразделениях части. Здесь же такое было неприемлемо!

Как-то из тумбочки одного из курсантов пропала небольшая карманная расческа. Тот не особенно расстраивался, но однажды об этом проболтался. Узнал командир отделения сержант Попков. Разразился скандал. Взвод трижды строили и внимательно допрашивали, пока дневальный случайно не нашел пропажу на подоконнике. Но и после этого едва ли не каждый день и на каждом построении упоминался случай хищения, и сержанты неутомимо предупреждали о тяжелых последствиях для того, кто осмелится покуситься на вещи товарища. Даже когда курсанты, получив военную форму, сбросили с себя гражданскую одежду в первые дни пребывания в учебном батальоне, их вещи были тщательно собраны, упакованы и отправлены посылками домой. За этим внимательно следил замполит Вмочилин.

А вот, что касается нецензурной брани, то она, в прямом смысле, заполняла всю жизнь и быт воинов. Слова «плять», «иоп твою мать» стали не просто ругательными, а использовались уже для связки отдельных слов в предложения и употреблялись на каждом шагу. Офицеры и сержанты не только не отставали от молодых солдат, но, порой, даже задавали тон. Что касается политических работников, то они тоже употребляли грубую брань, но значительно реже, чем прочие командиры.

Так, капитан Вмочилин ругался только, пребывая в гневном состоянии, а майор Жалаев был еще сдержанней: за всю службу в учебном батальоне Зайцев лишь один раз услышал грубую брань с его стороны, да и то на Вмочилина, когда Жалаев разговаривал с ним и не рассчитывал, что его услышат курсанты.

Однажды сержанты попытались как-то приостановить ругательства между курсантами. На вечерней поверке замкомвзвода сержант Мешков объявил, что «будет наказывать нарядами всех, кто станет ругаться матом». То же самое сказали сержанты и в других взводах. Вероятно, это была очередная компания, на сей раз по борьбе с площадной бранью. На следующее утро в роте царила полная тишина. Сержанты внимательно прислушивались к разговорам подчиненных, а большинство курсантов объяснялись между собой знаками, ибо боялись открыть рот, потому как настолько распустились, что уже без нецензурных слов не могли говорить. Зайцеву же новая компания затруднений не принесла, ибо он почти никогда не матерился, что было еще одной из причин ненависти к нему многих товарищей. Ему было забавно смотреть, как хлопали глазами курсанты, когда сержанты обращались к ним с какими-либо вопросами. Бедные воины так уставали, подыскивая при разговоре литературные слова-заменители нецензурных, что даже покрывались потом!

Несмотря на старание сдерживаться, выполняя приказ, все же иногда тот или иной курсант допускал промах и забывался. Сержанты были тут как тут! Внеочередной наряд на работу! Благодаря этой месячной компании, Иван ни разу до самой середины февраля не мыл полы - нарядчиков было, хоть отбавляй! Несчастные воины форменным образом страдали. Лишь курсант Замышляев, как и Зайцев, не особенно мучился в сложившейся обстановке. Он с улыбкой взирал на гримасы своих товарищей и иногда открыто насмехался над ними. Как-то он подошел к Ивану и рассказал, что вытворяет его сосед по койке курсант Таманский. Оказывается, он по ночам выкрикивает ругательные слова! Зайцев не поверил: - Не может быть! Или он - сумасшедший?

Замышляев усмехнулся: - А ты сам послушай!

- Как же я послушаю? Кто мне позволит подходить к нему ночью? - удивился Иван.

- А ты подойди к его койке, когда будешь дневальным по роте.

Иван решил так и сделать. Тем более что на следующий день наступила его очередь идти в наряд. - Слушай, Миша, - обратился он к Замышляеву, - расскажи-ка, как ты погулял по городу во время увольнения.

- Да что там рассказывать! - ответил курсант. - Шатался один по городу, сходил в кино, в музей, прошелся по магазинам.

И он стал перечислять все магазины, в которых побывал, и достопримечательности, которые увидел. Запомнил он даже улицы и переулки, где они располагались. Так, кинотеатр «Правда» находился на центральной улице Ленина. В Первом Ленинском переулке был расположен краеведческий музей. На улице Ульянова он обнаружил большой гастроном со скудным ассортиментом продуктов, а на улице Крупской - центральный универмаг, где также не было ничего заслуживавшего внимания. Десять часов из положенных двенадцати курсант провел в городе и обошел пешком практически весь центральный (естественно, Ленинский) район. Он долго перечислял все магазины, кинотеатры, исторические места и улицы, на которых они находились. Зайцев изумился его редкостной памяти: - Вот это да! Как это ты все так хорошо запомнил?

- Да ничего тут особенного нет, - скромно ответил Михаил. - Разве трудно запомнить названия улиц, названных в честь Ленина и его ближайших родственников? У нас дома те же самые названия! А что, разве у вас центральная улица не носит имя Ленина?

- Нет, - ответил Иван, - у нас центральная улица - Кирова, зато на улице Ленина стоит горсовет!

- Ничего, значит, вскоре станет центральной та, на которой располагается орган власти! - заверил его Миша. - Разве наши власти потерпят так долго принижение имени величайшего из вождей?

В голосе Замышляева прозвучала ирония, но Иван сделал вид, что ничего не заметил.

- А что, Миша, ты не нашел там себе подругу? - спросил Зайцев товарища.

- Нет, я попытался было подойти к девчатам, - ответил Замышляев, - но они шарахались от меня, как от прокаженного!

Услышав это, Иван задумался. Он и раньше знал от ребят, пришедших из армии, что девушки не очень-то жалуют солдат, но чтобы шарахаться?

Впрочем, в дальнейшем это подтвердится. И по собственному опыту, и по опыту других ребят Зайцев узнает, что у советских людей преобладает мнение, что ни одна порядочная девушка не будет встречаться с солдатом. Вот с офицером - это дело другое! Офицер и замуж может взять да и жизнь обеспечит денежную и привольную…

Особенно удивительно было то, что в советском обществе, вероятно, самом придавленном и угнетенном со времен Адама, существовали такие понятия, как «гордость» и «самолюбие»! И не только существовали! Гордыня, самовлюбленность, честолюбие спокойно уживались с пресмыкательством перед сильными мира сего, трусостью и лживостью. Люди, видимо, со всей серьезностью относились к официальной пропаганде и были ее покорными жертвами. Несмотря на нищенский образ жизни, изолированность от духовных ценностей (было проблемой даже достать хорошую книгу), основная масса населения верила в навязанную большевиками ерунду типа: «Человек проходит как хозяин по необъятной родине своей…» (Из популярной песни). Рабы верили, что они - хозяева! Рабы верили, что «человек - это звучит гордо!»

Впрочем, коммунистические идеологи не особенно изощрялись, видя как народ верит каждому их слову, и откровенно объявляли зиму летом, рабовладение - социализмом, а массовые убийства большевиками населения страны - вынужденными репрессиями и гениальной прозорливостью Ленина!

Классическим примером лицемерия в масштабах страны явилось отношение социалистического государства к женщине. Большего презрения к женщине не выражало в делах ни одно общество, возможно, за всю историю человечества! Только вот до чадры и паранджи у коммунистов не дошло дело. Даже наоборот, согласно официальной доктрине, большевики «освободили женщин от пут Средневековья»! На самом же деле, так называемое «освобождение» женщин обошлось для слабого пола тем, что они были впряжены в телегу, называемую народным хозяйством, и превращены в гужевую скотину! Все отрасли экономики оказались заполненными женщинами, и наши матери, сестры и жены нещадно эксплуатировались на самых тяжелых и грязных участках предприятий и строек. Одновременно в печати, телевидении, радио и кино создавались образы счастливых советских женщин, свободных от «эксплуатации человека человеком».