Таманскому не нужно было вести никаких бумаг, писарем он не являлся. Его делом было бегать на посылках у Худкова да периодически промывать в кабинете своего военачальника пол.

Имелась в штабе и секретная часть. Ее возглавлял прапорщик Добророднов, у которого в писарях состоял старослужащий воин рядовой Базулин.

Еще один писарь из «стариков» - рядовой Остапенко - работал под руководством начальника финансовой части майора Ачкасова.

Для последних двух служб специальных кураторов не определяли. Они, вероятно, подчинялись напрямую командиру дивизии.

Особняком от всех служб штаба стояла техническая часть, писарь которой не входил в состав хозяйственной роты, а числился в техническом подразделении, располагавшемся в том же здании, что и хозяйственная рота, только на первом этаже. Здесь писари долго не задерживались, так как, будучи шоферами по профессии, они не владели в полной мере писарскими навыками и часто совершали ошибки в работе. Их главный куратор - заместитель командира дивизии по технической части полковник Зуев - не особенно церемонился: как только что-либо не выполнялось или обнаруживались какие-нибудь ошибки, писарь возвращался на шоферскую работу, а ему на смену присылали нового. Что касается Политотдела части, возглавляемого полковником Прохоровым, то в его состав воины срочной службы не входили. Вероятно, работа здесь была настолько высококвалифицированной, что не допускала непрофессионалов.

Помимо замполита Прохорова, в Политотделе работали: знаменитый подполковник Коннов, по всей видимости, ответственный за агитацию и лекционную деятельность; майор Подметаев, заместитель замполита; капитан Сиротин, заведующий клубом воинской части и прапорщик Обалдуйский, ответственный за комсомольскую работу.

Штаб был сосредоточением всей кадровой и интеллектуальной деятельности воинской части. В архитектурном же плане он был очень неказист: длинное деревянное одноэтажное здание. Посредине него располагалось крыльцо. Сразу при входе с правой стороны находилось помещение ежедневного дежурного по штабу. В глубине штабного коридора, прямо напротив входной двери, маячил вооруженный автоматом Калашникова часовой, стоявший рядом со свернутым и зачехленным в специальный стеклянный футляр главным святилищем части - ее Знаменем. Это и был пост номер один, на котором ежедневно через каждые два часа сменялись часовые.

Каждый военнослужащий при входе в штаб отдавал воинскую честь Знамени, а затем следовал в глубь здания по своим делам.

Пост номер один как бы разделял штаб на две части. Слева от Знамени по коридору тянулись кабинеты: писаря вещевой службы, начальника продовольственного снабжения, заместителя командира по технической части и писаря технической части.

Напротив, также слева направо, шли кабинеты начальника финансовой части, заместителя командира части по тылу и командира дивизии. Коридор заканчивался туалетом.

Справа от Знамени вдоль этой же стены тянулись кабинеты строевой части и секретной службы (первого отдела).

Вдоль противоположной стены располагался кабинет начальника штаба.

Высота здания штаба вместе с крышей составляла примерно пять метров.

В обычный будничный день штаб был многолюден. По коридору носились взад-вперед воины всех званий, в кабинетах кипела бумажная работа, а у высших военачальников шли совещания. В выходной же день штаб замирал и поражал своей пустотой и мрачностью. Лишь редкие писари, просиживавшие в свободное время в своих кабинетах, дежурный по штабу со своим дневальным да часовой у поста номер один не позволяли жизни совершенно заглохнуть.

Штабники, несмотря на то, что они довольно долгое время служили под одной крышей и вынуждены были постоянно в процессе работы сталкиваться друг с другом, не особенно между собой ладили. Так, строевики, наполнившись чванливостью и высокомерием, считали себя как бы местной гвардией, от которой зависят судьбы всех остальных смертных. Писарь-вещевик был замкнутым человеком и без крайней необходимости из своего кабинета не выходил. Писарь по финансам был настолько занят своей бумажной работой, что едва успевал вовремя сходить на очередное построение перед приемом пищи. Практически, ни с кем из своих коллег не общался и писарь секретной части. Технари, будучи воинами другой роты и выполняя работу, связанную с движением автомобильного транспорта части, считали себя людьми другого мира и, фактически, игнорировали своих коллег из хозяйственной роты.

Так и жил штаб со своим персоналом разрозненными островками, на каждом из которых существовали свои особые требования и порядки.

Иногда в кабинет к Зайцеву заходил Вася Таманский, у которого было много свободного времени. Обычно они обсуждали жизнь, вспоминали учебный батальон. Особенно любил Василий рассказывать про свою былую работу строителя-прораба.

- Вот когда попили водочки! - мечтательно говорил он. - А баб у меня сколько было, Ваня! Не счесть!

Разговоры «о бабах» отличались у него однообразием. Основной их сюжет легко просматривался: вечеринка, попойка, взгляд по сторонам - на него смотрит миловидная девушка, которая, естественно, теряет от Васиного взгляда голову, затем следует выход в соседнюю комнату, долгий поцелуй и поваливание красотки на пол…Самое интимное продолжение описывалось многословно, но опять же чисто механически, как по единому шаблону. Складывалось впечатление, что женщины понимались им как безмозглые куры, приманку которым разбрасывал этакий разудалый петух!

И, тем не менее, несмотря на такого рода разговоры, Таманский вовсе не был простым болтуном. Иногда он показывал Ивану фотографии своих девушек с дарственными надписями или приносил письмо от очередной подруги, которая самым нежным образом к нему обращалась. Вася гордился своей сексуальной мощью и сразу же по прибытии в хозяйственную роту стал заводить знакомства со всеми встречавшимися на его пути женщинами. Он обзавелся телефонными номерами и звонил из кабинета своего шефа, как только тот его покидал. Ивану он говорил, что не может спокойно слышать женский голос, что уже во время разговора по телефону испытывает чувство настоящего наслаждения. Таманский был уникальным образцом такого рода в воинской части. Солдаты обычно избегали разговоров о женщинах и при поверностном наблюдении казалось, что они совершенно не интересовались слабым полом и даже, более того, были к женщинам безразличны.

Надо сказать, что и советское общество как-то незаметно, подспудно воспитывало своих граждан в полном пренебрежении к сексуальной жизни. В школах и других учебных заведениях вопрос взаимоотношения полов осторожно обходился, детям внушали, что жизнь мужчины с женщиной есть что-то второстепенное, излишнее, без чего можно вполне обойтись. Лишь родители, мечтавшие иметь от своих детей внуков, иногда робко пытались советовать взрослым детям: - Женись, сынок - или: - Ищи себе хорошего мужа, доченька…

А для чего нужна семья и что представляет собой интимная жизнь, видимо, совсем не понимали даже солидные по возрасту и опыту члены общества. Случаи супружеской измены или беспорядочной половой жизни в разговорах советских людей рассматривались либо как позор и разврат, либо как безумие.

Не удивительно, что такая система взглядов «на гражданке» проникла и в армию. Здесь военачальники и, прежде всего, замполиты убеждали своих подчиненных, что «скотское желание» есть дело глупое и позорное, что солдат не только не имеет права любить женщину, но и совершенно не нуждается в этом. Если же солдат был женат, то командиры смотрели на него с сочувствием, как на человека больного. Впрочем, к ним точно также относились и их сослуживцы, получившие накануне службы соответствующее «воспитание».

Таманский же был оригинал! Он плевать хотел на своих командиров и систему воспитания. Темперамент требовал от него соответствующих действий, и он подчинялся голосу природы. Однажды он пришел в кабинет к Зайцеву и попросил позвонить по телефону.

- Пожалуйста, - ответил Иван. - Только ты сможешь позвонить лишь в офицерский городок. А звонки в город возможны только через коммутатор части.