– Из чего это сварено, Бруно? – спросил я.

Бруно ответил уклончиво и не слишком утешительно:

– Изо всякой всячины.

Культурная программа вечера состояла из Шекспировского ревю в исполнении всё того же Бруно. Кроме того, он намеревался, как сообщила мне Сильви, рассказать какую-то историю.

– А у истории будет моралите? – поинтересовался я (предполагая, что он намерен прочесть басню – например, «Лягушку и Вола»).

– Думаю, да, – ответила Сильви.

– И он будет декламировать фрагменты из Шекспира?

– Нет, – сказала Сильви, – он будет их играть. А я буду ему подыгрывать. Почему-то это называется «хором», хотя я буду говорить одна. Когда я увижу, во что он одет, мне будет нужно объяснить лягушкам, кого он изображает. Вот, слышите, что они говорят?

– По-моему, «ква-ква» или что-то в этом роде. Я не понимаю их языка.

– Это не их язык. Это по-французски. Они спрашивают: «Что? Что?»

– О чем спрашивают? – удивился я. – Они же еще ничего не видят.

– Не видят – потому и спрашивают, – сказала она, и я вынужден был признать, что в этом есть логика.

Тут появился Бруно. Он внес сумятицу в лягушачий хор, прыгнув из-за импровизированных кулис прямо в «зрительный зал» – да так, что сами лягушки могли бы ему позавидовать. Они поначалу кинулись врассыпную, кроме одной – самой жирной и старой лягушки, которая ничего не поняла и продолжала сидеть как ни в чем не бывало. Я тщетно пытался найти у Шекспира сцену, которая соответствовала бы происходящему, и подумал, что это, должно быть, одна из новооткрытых пьес великого драматурга. Бруно тем временем взял в руку гибкий ивовый прут и, щелкая им, словно укротитель, пытался заставить лягушек сесть полукругом. Они разместились, но потом очень скоро образовали каре и вытаращились на сцену.

– Иди и ты к ним, Сильви, – сказал Бруно. – Я чево только не делал, чтобы рассадить их полукругом, но они всё время садятся скобкой.

Сильви заняла свое место распорядительницы торжества, а Бруно исчез, чтобы переодеться для новой сцены.

– ГАМЛЕТ! – объявила Сильви очень внятно.

Зрители умолкли, и все мы обратились в зрение и слух, дабы оценить новую трактовку величайшего творения Шекспира.

И мы ее оценили! Согласно этой оригинальной интерпретации, Гамлет явился в коротком черном плаще, который использовал как платок (по-моему, здесь прослеживалось влияние другой пьесы). Гамлет время от времени прижимал плащ то к одной, то к другой щеке, словно у него выскакивал флюс, который нужно было прикрыть, – причем то с одной, то с другой стороны.

– Быть или нет быть! – жизнерадостно объявил Гамлет. – А если хочете, я могу откаблучить зажигательную жигу.

Не дожидаясь ответа, он проделал то, что обещал, и таким образом ушел со сцены. Я почувствовал легкое разочарование: концепция Бруно оказалась ультрасовременной, то есть тривиальной.

– Неужели он больше ничего не скажет? – спросил я у Сильви.

– Думаю, нет, – ответила она. – Бруно всегда танцует, когда ему нечего сказать.

В это время лягушки пришли в себя и стали спрашивать, какой фрагмент им будет показан следующим.

– Узнаете в свое время, – ответила Сильви.

«Свое время» настало тут же, поскольку Бруно появился опять.

– МАКБЕТ! – объявила Сильви.

Ошибиться было невозможно, ибо преступный король явился в шотландской юбке.

Он уставился дурными глазами в пространство, как будто увидел там что-то невероятное (лягушки воззрились в том же направлении такими же глазами, но, судя по всему, ничего особенного не обнаружили.

Тогда Макбет закрыл лицо руками и спросил ужасным голосом:

– Чево ты ищешь тут, кровавый призрак?

Лягушки с визгом брызнули врассыпную. Макбет презрительно посмотрел на них и сказал:

– У, ведьмы!

Потом он с достоинством развернулся и покинул сцену.

Сильви не без труда вернула зрителей на места. Вскоре Бруно опять возник на подмостках – на сей раз во французских штанах.

– РОМЕО! – сказала Сильви.

Ромео выставил руку и торжественно провозгласил:

– Все жабы против жаборонков – прелесть! – и галантно раскланялся.

Вообще-то реплика была не из роли Ромео и даже не совсем из «Ромео и Джульетты», но она вызвала восторг – как у лягушек, так и у Сильви. Насладившись овацией, Бруно удалился и вернулся уже с длинной белой бородой.

– ШЕЙЛОК! – объявила Сильви, но тут же поправилась: – Извините, КОРОЛЬ ЛИР. Я не заметила короны.

«Корону», между прочим,  изображал венок из одуванчиков.

– Да, – гордо подтвердил Бруно. – Я король. И мой каждый дюйм – король!

Он сделал паузу и посмотрел на присутствующих так свирепо, что никому бы не пришло в голову усомниться в справедливости его слов.

И здесь, при всем уважении к Бруно, приходится сказать, что герои великих трагедий были представлены более чем странно – Шекспир и не помышлял, что их роли можно свести к отдельным репликам – пусть даже самым знаменитым. Кроме того, я думаю, что хотя Лир чуть-чуть помешался, но не настолько, чтобы отрицать связь логики с королевским достоинством. Между тем, король Лир не привел никаких здравых аргументов в пользу своего августейшества, так что приходилось верить ему на слово. Впрочем, я не совсем помню, как это было в первоисточнике.

Тут Сильви шепотом сообщила мне, что Шекспировское ревю окончено («Обычно, он не берет больше трех-четырех пьес»). Но  Бруно не мог уйти просто так: он сделал несколько умопомрачительных кульбитов – впрочем, актеры шекспировских времен делали нечто подобное – и удалился под аплодисменты лягушек. Зрители еще вызывали его на бис, но Бруно был непоколебим. Он не вышел, пока не пришло время для обещанной истории.

Бруно появился в своем собственном облике – и безо всяких умопомрачительных кульбитов и зажигательных жиг, из чего я сделал заключение, что ему самому всё это не свойственно. По его мнению, скакать и прыгать должны были только Гамлеты и старые короли Лиры, но только не он. Однако было заметно, что без грима и костюма он чувствует себя не так уверенно, как хотелось бы.

Он произнес интригующим полушепотом:

– Вообразите себе Мышь… – и оглядел аудиторию, как бы ища, кому рассказать всё остальное.

Между прочим, освещение на сцене мерцало, потому что сбоку росла огромная наперстянка, и ветер ее раскачивал. Это сбивало Бруно. Чтобы остановить это мельтешение, он с ловкостью белки забрался на самый верх стебля, где соцветия были собраны гуще всего, и на этой высоте он избавился от застенчивости и очень бойко начал свой рассказ.

– Вообразите себе Мышь, а также Крокодила, Человека, Льва и Кота.

Признаться, я немного растерялся. Мне еще не доводилось слышать ни басен, ни сказок с таким множеством действующих лиц. Даже у Сильви перехватило дыханье. Столь затянувшееся начало утомило нескольких лягушек, и они попрыгали в канаву. Но Бруно не придал этому особого значения и продолжал:

– Мышь однажды нашла сапог, забежала туда, а потом подумала, что это мышеловка особой конструкции. (Я вспомнил Профессора и кивнул понимающе.) И когда она об этом подумала, она остановилась и застряла там надолго.

– А почему она застряла там надолго? – спросила Сильви, как будто продолжала играть роль Хора – на сей раз греческого – и должна была задавать наводящие вопросы.

– Она была уверена, что если это мышеловка, то оттуда выйти низзя, – пояснил Бруно. – Это была умная мышь.

– Но если она была умная, почему она вообще туда вошла? – спросила Сильви.

Бруно не ответил и продолжал свою историю:

– И вот она скок-поскок – а выбраться не может. Тогда Мышь увидела ярлык и на нем – имя хозяина. Мышь сообразила, что это никакая не мышеловка, а просто чужая обувь.

– А раньше она не могла это сообразить? – не удержалась Сильви.

– Я же сказал – она подумала, что это мышеловка! – возмутился рассказчик. – Ей бы только перебивать!

Сильви умолкла, и слушатели сосредоточились на повествовании. Собственно, слушателей было двое – Сильви и я, – потому что лягушки постепенно ускакали кто куда.