Он следил за мной до гостиницы, и не надо много ума понять для чего я туда пришёл незваным гостем. Явно не серенады петь. Прокрался на балкон моим путём, потом в комнату, пока я трудился над журналисткой. Хотел на меня внезапно напасть гад. Хорошо, что я его вовремя почувствовал. А потом дело техники. Пока я искал его на балконе, он стоял за дверью ванны. Чего я сразу не догадался туда заглянуть! Схватиться в открытую не решился, но подгадил как мог. Наверняка ухмылялся гад, когда верёвки на Тепловой перепиливал. И свалил по тихому, пока я за ней по всему коридору гонялся. Хитрый мерзавец, но трусоватый. Одно радует, у него нет пистолета, иначе бы ещё у гостиницы порешил меня как врага народа. Готов спорить, стоял где-нибудь в темноте и смеялся надо мной.

    Кулаки на подлокотниках сжались. Мир вокруг потемнел. Я сам налился чернотой. Попадись он мне! А ведь и попадётся, никуда не денется. Но позже. Сейчас слишком много полицаев в городе. Много суеты и шума. А я несуетливый человек. Совсем не.  

    Я улыбнулся.

    Ну что ж, горю нетерпением познакомиться с безымянным героем поближе. И очень скоро. Я  приготовлю ему особого котёнка.

Глава 12

    А пока я решил подновить свою легенду и немного отдохнуть. Напомнить о себе полузабытым друзьям-товарищам. Я вызвонил обоих в «Смородину» на маленький сабантуй. Они не стали капризничать, тем более за мой счёт.      

    Не удивляйтесь. У меня действительно есть пара друзей. Я их держу для маскировки. Всегда полезно в разговоре ненавязчиво ввернуть «Мы с друзьями», «Один мой друг», ну и прочую лабуду в том же духе. Вызывает доверие. Особенно если находятся общие знакомые. Что касается так называемых друзей, то я вижусь с ними не больше двух-трёх раз в год. К их счастью. Если бы виделись чаще, я бы давно закопал их трупы в ближайшем лесу. Судите сами. 

    Антон Камушкин –  обычный непризнанный гений. Высокий, худой, патлатый. Работает на какой-то мелкой должности в государственном учреждении. Получает столь же мелкую зарплату. Ходит в свитере и джинсах, постоянно бывает небрит и рассеян. Клинический случай. И ладно бы он ограничился вялотекущим алкоголизмом как другие уважающие себя непризнанные гении, но ему этого показалось мало и в тридцать три года, возрасте Христа, он возомнил, что пришло время написать шедевр. Стать вполне себе признанным гением. Он угробил пять лет жизни (из-за вредного влияния пива и водки, а не глубоких мыслительных процессов) и, наконец, выдал долгожданную нетленку. Причём, он умудрился дать роману удивительно глупое название – «Раб Божий».  Однако, сам он находит в нём неизъяснимую для простых смертных мудрость и глубину. Не удивлюсь если дома, в одиночестве, он ласково прижимает к себе ноутбук с маленьким текстовым файлом внутри и вкрадчиво шепчет «моя прелесть». Так мы и познакомились. На одном из творческих вечеров в городской библиотеке, он скромно подошёл и неуверенно протянул флешку со своим долгожданным «шедевром». Я попытался ему объяснить, что не читаю чужих рукописей и даже свои не перечитываю, но он был неумолим. И я сдался. Роман не то чтобы плохой, там даже есть какой-никакой сюжет, но сразу видно, что автор любит выпендриваться и умничать. В идеале книжка могла пойти на корм очень среднему классу, который любит псевдоинтеллектуальную прозу «с претензией». Мураками, Коэльо, Пелевина и прочих классиков для бедных. Но и то вряд ли. Я предупреждал, что такие книги печатают, только если имя автора может обеспечить тираж. Уговаривал его хотя бы сменить претенциозное название. Но он упёрся как баран. Всё получилось, как я предсказывал. Его книгу с разной степенью грубости отфутболили семь издательств. После этого он ещё больше уверился в своей гениальности и окончательно запил. Я честно советовал ему написать детектив или модное городское фэнтези на худой конец, но он отверг моё предложение с искренним негодованием. С тех пор дружим. Два единственных писателя славного города Бобров-Камышина, который не на каждой карте обозначен. Причём, он искренне верит в мою обязанность поить его бесплатно, притом, что сам я не пью. Дармовую выпивку он считает моральной компенсацией за то, что меня бездаря печатают, а его гения нет. Восстановление вселенской справедливости. Я не возражаю. Я ведь не жадный.

    С Пробкиным сложнее. Толстый, наглый и шумный. С вечно торчащими вихрами. Пьёт не меньше писателя неудачника. Примерно моего возраста, мы учились в одной школе. Там мы всего лишь периодически здоровались, но как иногда бывает, после школы вдруг оказались лучшими друзьями. Он работает в Администрации города на какой-то мелкой должности, типа третьей шестёрки мэра и считает себя опытным человеком познавшим жизнь. Я его держу для коллекции и связей. Мало ли когда может понадобиться свой человек в мэрии. Но иногда подумываю вежливо выпустить ему жир. Вот как сейчас. Он снисходительно вещает.

    - Эх вы писатели! Настоящий мир устроен очень просто: либо ты его имеешь, либо он тебя. Задача разумного человека поставить мир раком и любить в своё удовольствие.

    Мы сидим за дальним столиком у окна, на моём любимом месте. Рано свечерело, но людей пока мало. Просто далёкий фон голосов и пара смазанных пятен на периферии зрения.

    Камушкин поморщился.

    - Опять ты со своими физиологическими сравнениями. 

    - Физиология, друг мой, это и есть жизнь. Во всех её проявлениях, без прикрас. Такая как она есть на самом деле. Вот ты, романтик перезрелый, сколько у тебя баб было?

    - Не лезь в мою личную жизнь, - покраснел застенчивый Камушкин.

    - Правильно, - торжествующе кивнул Пробкин. – Потому что вся твоя личная жизнь – это две подружки. Пиво и водка. А вот у меня этих баб, - он выразительно посмотрел на нас. - А я ведь далеко не Ален Делон. Потому что у меня всё схвачено. Цветы там, шампанское, кафе, ресторан, подарки всякие. Вот чего хотят женщины. Вот что им нужно. Развлечения попроще и чтобы кто-нибудь их тупо уломал. И всё это есть у меня. А у тебя хрен, да и тот собачий. Меньше баб, чем у тебя только у нашего затворника.

    - Вот только не надо поминать меня всуе, - сказал я. – У меня всё в порядке. Я с нашей библиотекаршей дружу телами.

    - С кем, с Евгенией Александровной! – воскликнул Камушкин.

    - С этой брюнеткой! – расплылся в улыбке Пробкин. – Молодец, поздравляю.

    Он протянул руку, я её пожал. Она была потная и липкая. Украдкой вытер свою ладонь скатертью. 

    - Вот, уважаю, настоящий мужик. Не то, что некоторые.

    Я удовлетворённо улыбнулся своей предусмотрительности. Теперь, если всплывёт моё имя, я буду тем самым, кто окрутил привлекательную библиотекаршу, а не тем самым странным отшельником. Камушкин выглядит куда более подозрительно. Одинокий неудачник, самое то. 

    - И что! Зато после меня останется моя книга, пусть не понятая сейчас, зато потомки узнают о моём таланте, о том как трудно я жил все эти годы. Как я писал этот роман кровью своего сердца. Меня оценят, не сейчас так позже. А твои бабы останутся просто воспоминанием. Это дым, иллюзия. А обо мне диссертации писать будут, в школе изучать станут твои дети и внуки, и внуки твоих детей, или, в смысле, дети твоих внуков.

    Я благоразумно помалкивал. Моё дело терпеливо платить за выпивку и закуску. На какое-то время я вообще отключился от беседы и с удовольствием жевал котлету. Но опасная в последнее время тема вернула меня к суровой действительности.

    - Ну да, конечно! – с горькой усмешкой записного интеллигента сказал Камушкин. – Добро пожаловать в Путинлэнд! Верные зомби приковыляли на выборы в парк аттракционов. Большое счастье. И ты называешь это свободой!

    О нет, только не это! Когда они успели свернуть с неисчерпаемой и безвредной темы секса на проторенную, но терновую тропу обсуждения политики! За прошедшие с последней встречи месяцы, они умудрились превратиться в белоленточника и белоленточниконенавистника. Мне только внимания политической полиции не хватало для полного счастья. Я по мере возможности пытаюсь обходить политические вопросы стороной, чтобы никого не обидеть. Камушкину терять нечего кроме своего алкоголизма, ему пребывание в тюрьме только на пользу пойдёт. А вот если под меня начнут копать, то могут нарыть очень многое. Вон как наш толстяк разоряется. Хоть бы говорили потише.