Она подошла к нему ближе. Его лицо было серого оттенка, как сухая земля, измученное-измученное и безразлично-спокойное. Тяжело дыша, переводя дыхание, дядя Костя произнес:

– Варя, прошу тебя… Дай мне… Хоть какую-то каплю еды. Хоть что-нибудь дай…

Варя метнулась в хату. Достала из тайника хлеб, отломила кусочек, в сенях макнула его в воду. Дрожащей рукой человек взял хлеб, положил в рот, начал жевать. Вдруг он медленно скользнул по стене набок, будто захотел прилечь отдохнуть, подогнул под себя ноги, скорчился и замер, не успев проглотить кусочек.

– Дядя… – Варя наклонилась над соседом и увидела, что он уже не дышит.

Преодолевая в себе страх, она отошла от умершего. Затем оделась и вышла на улицу – нигде никого. Даже не слышно собачьего лая. Всегда в мороз собаки лаяли без причины, скорее чтобы согреться, а теперь тихо. Неужели и вправду их съели люди, которым они верно служили, охраняя дворы от посторонних? Нужно дождаться подводы, которая собирает умерших. Спросить бы кого-нибудь, когда она ездит, да не у кого. И детей одних в хате оставлять нельзя, потому что еще украдут. Василий тоже задерживается. Может, родителям совсем плохо?

Варя уже начала замерзать, к тому же забыла прихватить варежки. Возвращаться домой и проходить мимо скрюченного умершего Варе не хотелось, поэтому она начала пританцовывать, чтобы согреться. Никогда не думала, что так обрадуется придурковатому Пантехе. О приближении подводы известил монотонный скрип не смазанного дегтем колеса. Варя увидела, как телега движется по притихшей улице. Когда подошла ближе, Пантеха натянул вожжи, остановил лошадь. На телеге лежало несколько человеческих тел, замотанных в тряпье и старое рядно.

– Там, во дворе, – указала ездовому.

Пантеха усмехнулся, показав редкие гнилые зубы, пошел за покойником. Он вынес на руках тело, как дрова, бросил на телегу сверху, на другие тела.

– Может, – сказала Варя, – какую-то дерюгу найти, чтобы замотать?

– Не надо! – хихикнул Пантеха.

Он подошел к подводе, потянул рядно, которым было прикрыто тело на самом краю телеги. Варя оцепенела от увиденного. Откинув голову, лежала мертвая женщина с широко открытым ртом. На ней была лишь исподняя рубашка, белая, с вышитыми вокруг шеи красными ягодами калины. На лице серовато-коричневого оттенка выпученные, увеличенные глаза, застывшие в отчаянии, уставившиеся невидящим взглядом в небо. Сколько ей было лет? Сорок? Пятьдесят? Возможно, даже тридцать? Трудно было определить, ибо все тело, ставшее похожим на обнаженный скелет, обтянутый тонкой кожей, было покрыто многочисленными морщинами. Когда Пантеха потянул ткань, у женщины медленно сползла с телеги коса, свесилась вниз. Ездовой дернул вожжи, подвода скрипнула колесами, сдвинувшись с места. Варя не могла оторвать взгляд от волос умершей женщины. Совершенно усохшую голову обрамляли пышные, на удивление красивые черные волосы, заплетенные в косу. Подвода тихо двигалась по улице, а длинная толстая коса свисала с нее до самой земли, плавно тянулась по наезженной в снегу колее. Черная как ночь коса и белый снег. Смерть на земле под небом, которое одно на всех…

Возвращение отца из России стало настоящим праздником. Когда Павел Серафимович приехал среди ночи домой, в хате возродилась надежда на спасение. И вернулся он не с пустыми руками! Привез три пуда муки, четыре буханки черного, но настоящего хлеба и даже десять килограммов крупы, которой кормили скотину в колхозах. Никто не задумывался, на сколько хватит этой еды, которая казалась целым богатством. Варя с Василием быстро занесли узлы в хату. Лишь когда окна плотно завесили половичками и платками, зажгли свет. Варя быстро начала ссыпать муку в большие бутылки из темно-синего стекла. Василий закупоривал их кукурузными початками и расставлял под крышей погреба, чтобы этой же ночью перепрятать в разных местах.

– Это ты хорошо придумала, – заметил отец, – бутылки, закопанные в земле, не так уж и легко найти копьями.

– Я замесила глину, – сказала Варя, – можно будет несколько бутылок залепить в стену коровника. А что делать с мукой для Оли?

– Я сегодня же отнесу ей.

– Но вы уморились, устали с дороги. Еще и не ели, не отдохнули.

– На том свете отдохну, – пошутил отец.

Павел Серафимович разделил крупу, забрал муку для Ольги, забросил за плечи мешок и исчез в темноте. Варя, насыпав в бутылки крупу, пошла с мужем их закапывать. Копать мерзлую землю было трудно, но утешало то, что было много слежавшегося и истоптанного снега. Им супруги присыпали нарушенную землю и притоптали сверху ногами. После этого они закрылись в коровнике, и только тогда Василий зажег тоненькую восковую свечку, чтобы Варя смогла замуровать бутылки в стене. Тщательно выровняв свежую глину на стене, Варя вымыла в сенях руки. Василий сразу же вынес корыто, вылил из него воду в туалет. Если придут активисты, то могут догадаться о тайнике, заметив следы свежей глины. Осталось спрятать буханки хлеба. Долго они носили хлеб по хате, выискивая надежное место. Одну ковригу Варя спрятала под печью, а для второй никак не могли найти тайник.

– Может, под детской кроватью? – шепотом спросила Варя.

– Давай, – согласился мужчина.

Они вытянули из-под кровати узел со старыми вещами, чтобы положить хлеб подальше от посторонних глаз. Шуршание разбудило Маргаритку. Она проснулась и сразу же вперилась взглядом в буханку.

– Хлебчик! – радостно вскрикнула девочка, показывая пальчиком. – Дай мне!

Прятать было поздно. Варя отломила кусочек, дала дочке.

– Быстренько ешь и ложись баиньки, – сказала она. – Это принес тебе зайчик. Поняла?

– Да! – кивнула девочка, уминая хлеб.

– Если кому-то расскажешь, то придет Бабай и заберет у тебя хлебчик, – настаивала Варя.

– Не скажу, – тихо пообещала девочка.

– Вот и хорошо! Ложись спатки, а то Бабай уже ходит под окнами, – настращала она дочку.

Варя встала на колени, засунула подальше завернутый в тряпку хлеб, впереди него положила под кровать узел с вещами.

Варя приготовила большой чугун, налила туда воды, принялась растапливать печь. Если у кого-то в селе была возможность приготовить еду или испечь паляницу, делали это ночью. И даже под сенью ночи было опасно. Стукачи-оборотни, чтобы угодить руководству и заработать кусок хлеба в качестве награды, не спали по ночам. Поговаривали, что они выходили на пригорок возле бывшей церкви и оттуда наблюдали, не идет ли в какой-то хате дым из дымохода. Назавтра могли прийти непрошеные гости-активисты и начать рыскать – если топят ночью печь, значит, есть припрятанный хлеб. Люди стали остерегаться даже своих соседей, которые из зависти могли донести, услышав запах свежеиспеченного хлеба. После того как поели, сразу же начисто мыли миски, вытирали их досуха полотенцем. В любое мгновение кто-то мог зайти в хату и увидеть, что есть еда.

Варя готовила настоящий суп. Василий перенес керосиновую лампу ближе к печи, а сам сел у окна на страже. Варя почистила картофелину, тоненькие полоски очисток сразу же завернула в тряпку, спрятала под печью. Когда вода хорошо вскипела, она подсолила варево, всыпала целую горсть крупы. Варя пыталась вспомнить, когда в последний раз ела суп, и не смогла. Казалось, что это было так давно!

Вернулся домой отец, и Василий пошел отдыхать.

– Все хорошо! – радостно сказал отец. – Никого по пути не встретил, все передал Оле.

– Сейчас доварится суп, и я вас накормлю горяченьким, – сказала Варя.

Пока дочка хозяйничала возле печи, отец рассказывал о поездке.

– Так что коня я вернул, – закончил он свой рассказ, – можно быть спокойным.

Варя накормила отца, и он сразу же заснул в дочкиной хате, уставший и счастливый. Варя уже не пошла ложиться. Она отложила горсточку крупы и кусочек хлеба для Марички. Картофельные очистки достала из тайника, залила кипятком в ведре, прибавила немного отрубей – пусть и у Ласки будет маленький праздник.