Часть 30. Вся жизнь

— Что “Колька”?! — вскричала Ольга, разом побледнев и схватившись за сердце.

— ОААААААААЙ!!! — не своим голосом взвыла баба Лоло, страшно закатывая глаза и потрясая пухлыми пальчиками.

— Отвечайте! — теряя терпение, рявкнул Иван. — Что произошло?

Увы, на ополоумевшую старушку это не повлияло. Она продолжала сохранять интригу и голосить ещё громче.

Тогда не выдержала уже Шаня, в голове которой за долю секунды пронеслись миллиарды предположений. Самой безобидной версией был Николай с топором, который направлялся прямо к дому, чтобы покарать свою семью и нахлебниц.

— Говори! — гаркнула Шмеленкова, резко схватив бабу Лоло за плечи и сильно встряхнув. Это немного отрезвило пожилую женщину, и та ненадолго замолчала, судорожно вдыхая воздух.

— Колька вешается, — наконец едва слышно выдохнула она.

— Что?! — пролепетала побелевшая Ольга.

— Где?! — охнул Ваня, схватив за руку Розу.

— На берегу речки, — каким-то благоговейным полушёпотом отозвалась баба Лоло.

И на этом запас адекватности иссяк.

— ОААААААААААЙ, грех-то какой! ОААААААЙ, Колька вешается! ОААААААААААААААЙ, КОООООЛЬКАААА!!!! — дико заверещала она, топая ногами и истязая свои волосы.

— Бежит по улице и орёт, как кошка драная! — во двор заглянул на удивление трезвый дед Алкэ. — Никак не мог от неё добиться! А тут такое дело делается! Побежали скорее, человека-то спасать надо!

— ВЕДИТЕ! — не своим голосом проревела Ольга, ринувшись к выходу и едва не растоптав бабу Лоло, которая мигом начала креститься и причитать.

Все дружно ломанулись в сторону перехода через железную дорогу, в спешке оставив калитку открытой. Первой как гепард неслась Ольга, за ней мчались завывающая Лоло, Ваня, Шаня и Роза. Замыкал шествие кряхтящий от натуги дед.

Внезапно Шмеленкова увидела, что навстречу что-то катится. При ближайшем рассмотрении загадочный колобок оказался Верой Долдоновой, которая быстро семенила и размахивала ручками, как будто пыталась остановить поезд.

— Колька топится, топится Колька, Колька топится! — широко раскрыв рот и демонстрируя свои гланды, орала она. — Скорее, скорее, скорее! Зовите людей! Колька Травкин топится!

Скорость Ольги неуклонно приближалась к скорости света. Чемпионским прыжком она перелетела через насыпь и понеслась вниз по склону.

— На речке, прямо на речке, прямо на берегу, ОАААААААЙ, на дереве! — задыхаясь, выкрикнула ненормальная сопровождающая.

Шанино сердце колотилось, как безумное, от быстрого бега и от ужаса. Мысль о том, что Николай задумал самоубийство и, возможно, уже исполнил задуманное, холодила кровь. Всегда страшно прибежать на помощь слишком поздно. Страшно вообще думать о том, что смерть вовсе не абстрактна и не далека. Что непоправимое вполне реально может случиться. И вот-вот действительно произойдёт.

Всё это сумбурным потоком проносилось в голове Шмеленковой, пока ноги сами несли её к уже знакомому месту. К травянистому речному берегу, кустам, переправе на остров.

Николая она заметила не сразу. Шаня увидела его, только когда Ольга дико взвыла.

Под деревом, протянувшим свои ветви над рекой к другому берегу, валялись, поблёскивая, две пустые бутылки водки. А на самой толстой ветке лежал в стельку пьяный Николай Травкин, свесив руки и ноги вниз.

— Коленька, Коленька, спускайся! Что ты такое задумал? Коленька, спускайся! — с подвыванием закричала Ольга, подбегая к дереву.

— Ни ш-шагу дальше! — вполне твёрдо вымолвил Николай, поднимая руку и жестом останавливая её. — Я всё решил, я всё уже решил! Я знаю верный путь!

— Кааааакой путь, какой пуууууть, это ж греееееееех! — пронзительно завыла баба Лоло, заламывая руки.

— Грех мне жить на свете! — с мрачным пафосом возопил Николай и начал странно дёргаться всем телом. Видимо, он собирался подняться на ноги.

— Ты что, Колян, с ума сошёл? — хрипло заорал дед, потрясая кулаком. — А ну не дури мне тут! Слезай по-быстрому! У тебя жинка, детишки!

Николай мутным взглядом оглядел собравшихся под деревом.

— Не достоин я ни жены, ни детей! — пронзительно завопил он, громко шмыгая носом. — Никого, ничего не достоин! Удержать жену не смог! Воспитать детей не смог! Сыну любимому примера должного не показал! Девочку вырастить не сумел, не сумел стать ей отцом! Один, я один во всём виноват! — он попытался воздеть руки к небу. — Я избавлю их от себя! Я не имею права жить!

— Коля, не надо! Я прошу тебя, слезай! — в голос зарыдала Ольга, в исступлении протягивая руки к дереву.

— Папа, что ты несёшь? Спускайся! Ты для меня самый главный авторитет в жизни, папа, слезай! — дрожащим голосом говорил Ваня.

— Николай Иванович! Это не решение проблемы, это бегство! Спуститесь к нам, вы ещё можете всё изменить! Не надо поспешных решений на пьяную голову! — отчаянно увещевала Шаня, борясь с приступом истерического, нервного смеха и судорожно прикидывая, возможно ли утонуть в реке, если упасть с дерева, и успеют ли они вытащить Николая, если он всё-таки прыгнет.

— Я не могу быть авторитетом! Всю жииииизнь! — Николай поднял голову и закатил глаза к небу, потрясая руками. — Всю свою жизнь я прожил неправильно! Всю жизнь я занимался не тем! Я не смог удержать свою семью, я это сам всё разрушил! — яростно сокрушался он. — Я один во всём виноват! Я оди-ииииииин! — он завизжал так пронзительно, что у Шани заложило уши. — Это я во всём виноват! Права Таисия Кирилловна, я мерзкий жид, я урод, я дерьма кусок! Ненавидьте меня, я сам себя ненавижу!

Он вдруг начал остервенело биться головой об ствол дерева и чуть-чуть было не потерял равновесие и не скатился в воду. Все собравшиеся испуганно охнули, но Николай каким-то чудом удержался на ветке.

— Коленька, прошу, не говори так! — надрывалась Ольга. — Я всё ещё люблю тебя, Коля, мы всё начнём заново, только спустись, пожалуйста, слезь!

— Папа, не смей бредить! Слезай! — просил Ваня, от сильного волнения сжимая побелевшие пальцы в кулаки.

— Николай Иванович, не надо, одумайтесь! — отчаянно звала Шаня.

— Я МОЛЮСЬ ЗА ТВОЮ ДУУУУУШУ!!! — выла баба Лоло и в припадке рвала траву с земли.

— Колясик, ну ты чего, слезай давай! Подумай о детях! О жене! Они не выживут без тебя! Горе убьёт Оленьку! — увещевал дед Алкэ.

— Всю жиииииииииизнь! — тянул высокую ноту Николай, сморщив окровавленное после встречи с древесной корой лицо и заливаясь горестными пьяными слезами. — Ничего не добился я! Всё испохабил! Я не человек, я вошь!

Со стороны дороги послышался шум и топот. К берегу реки, кажется, сбегался весь посёлок.

— Мудак! — загрохотала баба Нюра. — Куда полез, сука? Ты котик, что ли, чтобы по деревьям лазать?! А ну быстро на землю слез! Совсем ебанулся?!

— Коленька, умоляю, не надо! — верещала Вера Долдонова. — Николаша, мы не сможем без тебя! Ты нам нужен! Вспомни наши вечеринки у вас, вспомни, как нам с тобой было весело! Спускайся! — уговаривала она, задрав своё пухлое личико.

— Я портил вам всё веселье, — загробным голосом отозвался Травкин. — Я всегда портил вам жизнь, я давил и угнетал вас всех!

— Ты чего, девочка-подросток?! Ты хрен сорокалетний, сука! — ревела баба Нюра. — Слез быстро или я сама тебя сниму!

— Нет, нет, всё кончено, это конец мой пришёл! Прости, сынок! Я не стал тебе достойным отцом! Прости, Оля! И ты, Роза, прости! — торжественно воззвал к своей семье Николай. — Дом ваш! Всё ваше! Всё по праву ваше! Не имел я права никого выгонять, это всё ваше! Теперь я выгоняю сам себя, потому что я не заслужил жить с вами!

Из собравшейся толпы вдруг вылетела Таисия и бросилась к дереву.

— Сыноооок, прости дуру старую! — заревела она, падая на землю и обнимая ствол. — Не бери в голову, если я что не так сказала! Не надо, кормилец ты наш, благодетель, не покидай нас!

— Мама! — с той же интонацией откликнулся Николай. — Вы были правы! Я не человек, я дерьмо!

— Да я же это пошутила, сынок! — отчаянно завопила бабушка, вцепляясь в дерево так, что оно затряслось. — Я дура старая, мне в дурдом пора, не соображаю, что говорю! Спускайся!

Шане казалось, что она находится где-то далеко-далеко и видит всё это словно со стороны. Со стороны слышит свои отчаянные мольбы:

— Остановитесь, слезайте, Николай Иваныч, слезайте сейчас же!

Всё это казалось каким-то ненастоящим. Нереальным. Как будто фильм смотришь. И вместе с тем безумно страшным. Настолько ужасным, что так и тянуло истерически, с визгом расхохотаться.

— Да снимайте его, снимайте хрена старого! — трубила баба Нюра. — Совсем охуел, прыгать он собрался!

— Не подходите ко мне, я прыгаю! — проблеял Николай, растопыривая руки, как будто собрался улететь.

Растолкав столпившихся зрителей, к дереву пробился Миша Раздолбаев.

— Николай Иванович, вы что делаете? — с ужасом в глазах затараторил он. — Достаточно комедию ломать, вернитесь на планету! Вон сколько народу собрали, стадион целый! Ваша семья без вас не проживёт, вы на Земле нужны! Слезайте — и я вам обещаю, я клянусь, что близко не подойду к вашему дому, никогда не буду досаждать, еду вашу трогать не буду… Вы только спуститесь, очень вас прошу, у вашей жены сейчас разрыв сердца будет! И у меня тоже!

— Мальчик мой! — трагически воскликнул Травкин, от чего у Раздолбаева глаза полезли на лоб. — Это больше не мой дом, это её дом! — он указал взглядом на плачущую жену. — Заходи, ешь всё, что хочешь. И ты, Шаня, живи там, как в доме родном. Не поминайте лихом! Прощайте все! Прощай, сын! Твой отец был уродом, никогда таким не будь! Оля, найди достойного мужа, ты молода и красива! Прощайте, я прыгаю! — драматически воскликнул Николай и громко икнул.

И он снова растопырил руки и накренился набок. Ветка заметно прогнулась. Все хором принялись отчаянно галдеть и вопить, наперебой останавливая самоубийцу. Деловая баба Нюра ломилась к воде, уже готовая вынимать горе-утопленника.