На Родину. На дидызну.

Какое всетаки правильно слово. Место, где жили деды и прадеды, где они и похоронены.

Я окончательно слился своею судьбою с судьбой пропавшего в неведомых краях Сережи Горского и принял его как часть самого себя. Если уж тебе не дано было пожить, мальчик, я проживу свою жизнь за нас двоих. Могилы твоих родителей я приму, как могилы моих родных. Горские возвращаются домой, как и обещалось, в своем полном праве. Когдато я дал такое слово старинному знакомцу твоего отца помещику Дмитриеву. За себя и за тебя...

Стучат копыта, железный обод наматывает русские версты по валашской колее. Вот и второй их десяток за спиной. Значит, на двадцать верст уже стал ближе мой дом.

Не терпится...

Хотя, если честно, не так домой ты, Серега, стремишься, как встретиться с некой дамой. Нет?

Каюсь, грешен. А вообще, друг мой, мое второе 'я', не будь таким занудой...

Вон уже и вечереет, а мы изрядно затянули с выездом. Сегодня дальше не поедем. Пора искать приют на ночь. Помнится, гдето здесь был неплохой постоялый двор...

За ужином мы в теплой мужской компании отметили награду.

Оказывается, обычай обмывать ордена, таким образом, как было заведено в мое время, тут еще не прижился. Стоило только бросить идею, а дальше все покатилось само собой.

При свете очага и пары свечей в чистой, аккуратно выбеленной комнатке постоялого двора четверо мужчин с интересом следили за моим импровизированным священнодействием. Оно соединило в себе как простой солдатский обычай двадцатого века, так и требования века девятнадцатого, а также еще коекакие, почти забытые традиции более древних времен. Да и сами присутствующие принимали живейшее участие в ритуале. Режиссером, как всегда, выступил Гаврила. Умеет он это...

После чтение краткой молитвы обращенной к Святому Георгию, которую проговаривал вечно молчаливый Грач, неожиданно чистым и мощным голосом

Яко пленных свободитель, и нищих защититель, немощствующих врач, царей поборниче, победоносче великомучениче Георгие, моли Христа Бога, спастися душам нашим.

Все военные выстроились напротив меня в шеренгу. Лица серьезные и торжественные. Гаврила, как гражданский, чуть в стороне. Орден положен в кружку, заполненную сливовой цуйкой до самых краев. Сама же кружка была водружена дном на плоскость сабельного клинка, который я держал в правой руке. Под общее негромкое пожелания 'чтобы награда была не последней' цуйка мной выпита до капли, вернее, до креста, который я прихватил губами, не прикасаясь при этом пальцами к самой кружке. Пить 'с меча' меня надоумил Перебыйнис, а ведь это обычай древний, казацкий. Ято его из книг знаю, а ты откуда? Нет, не простой ты пахарь был до солдатчины, Иван Михайлович, ой не простой...

Ух! Крепкая зараза... Двойная перегонка.

Умеют делать самогонку будущие румыны.

После чего пустая кружка отброшена и разбита об пол, крест же был прикреплен к моему мундиру единственным, кроме меня, офицером, а также единственным новым лицом в нашей компании. Он же первым поздравил меня 'кавалером'. А далее, мы принялись за превосходно приготовленный и обильный ужин, отдав должное местному повару, а также выставленным для такого случая хозяином, португальскому густому вину.

Сегодня можем расслабиться. Вместе с нами на постоялом дворе расположился егерский взвод, так что мы чувствуем себя в полной безопасности. Поручик из выслужившихся нижних чинов, дядька лет сорока, службу тащит туго. Потому караулы будут беречь наш сон, а заодно и наше добро до утра.

Разумеется, он был приглашен за наш стол и с удовольствием воздавал должное жареному барашку, после того как принял участие в торжественном ритуале обмывания ордена. Хорошо, что поручик производства из простых. Служака не из зазнаек, и в его присутствии мои драгуны чувствовали себя свободно. Совсем не портил наш маленький, но дружный коллектив.

Вечер удался на славу.

Теперь мой маршрут пролегал в Бухарест, после на Хотин, а дальше на север в Витебскую губернию, в мои Горки. Расстояние солидное, гдето под тысячу восемьсот верст выйдет при оптимальном маршруте.

Считайте, семьсот верст до Хотина, дальше минуя КаменецПодольский к НовоградВолынскому, после на Мозырь, Бобруйск, Могилев, Оршу, а там и Витебск, а это еще тысяча сто или тысяча двести верст набирается. Не близкий свет.

Мне предоставлялся месяц отпуска без дороги, на 'обустройство семейных имущественных дел', согласно поданного еще зимой прошения. Начальство, перед тем как впрячь мое благородие в работу, решило дать передохнуть. А я что? Я только 'за'.

Выходило так, что какой бы дорогой от Орши я не двигался, все равно мимо Бражичей не проеду. Из последнего письма я знал, что Анна сейчас там и ждет моего визита. О том, что я уже в пути уведомил ее письмом в день выезда. Всетаки почта движется раз в пять быстрее обычного путешественника.

Знаете, оказывается мы много потеряли, прекратив писать друг другу письма, ограничиваясь только телефонными звонками. Когда доверяешь свои мысли и чувства чистому бумажному листу, то есть время обдумать слова. Теперь я бы не посмеивался над письмами Сухова из 'Белого солнца пустыни', есть в этом нечто...

Даже слова не подберу. Душа, наверное, будет самое верное. Именно. Душа.

'...Вы не добивались моей любви; вы делали все, чтобы не привлечь мое внимание и не возбудить мое ответное чувство к Вам, Вы уехали и я хотела забыть Вас. И не смогла...

Это безумие, но я все время думала только о Вас. Я была в отчаянье, поскольку дала себе зарок никогда не любить более. Вы же мучили меня той благостной мукой, что зовется странным словом любовь. Я даже, презрев условности, допустила непростительную слабость и сама написала Вам.

Возможно, со временем, я бы, в конце концов, заставила себя забыть Вас, но сегодня мне доставили пакет с вашим посланием. От бумаги шел запах пороха и льняного масла вечных спутников военного человека, ухаживающего за оружием. Мне знаком этот запах. Строки, написанные торопливой рукой, едва угадывались под кляксами чернил. Слова пытались обогнать друг друга, теряя буквы. Друг мой, это письмо писалось не пером, а измученной одиночеством и разорванной душою безумно влюбленного человека. Как страшно и сладко было осознавать, что предметом этой бури чувств являюсь я. Еще страшнее было оттого, что в моей душе находили отклик ответные чувства. Господь в безмерной милости своей даровал мне возможность любить и быть любимой ...'

'...Я написала Ваш портрет. По памяти. Вы приснился мне сегодня, в огне и дыму сраженья раненый и усталый. Вы не можете вообразить, что это за минута была для меня. Я тянулась перевязать Ваши раны, но сон не пускал. Как я страдала...

Вы увидели меня и улыбнулись. О, в эту минуту я была благодарна провидению, которое дало мне возможность увидеть эту улыбку и после изобразила так похоже Ваше лицо и выражение! Я обрела частичку Вашей души только для себя. Я никогда не покажу вам этот листок...'

Строки из самого первого и последнего из пришедших на мой адрес писем от Анны, я перечитывал в который раз, хоть и знал их наизусть. Их было не так уж много этих листочковконвертиков, меньше, чем пальцев на обеих руках. Они бережно хранились в кожаном бумажнике под мундирной подкладкой и были всегда со мной.

Я не знал, как в дальнейшем сложится моя жизнь, но без Анны ее уже не представлял. После того, как она ответила на мое безумное новогоднее послание и призналась в ответном чувстве, я твердо решил не отступать и не отдавать ее никому и ничему. Ни людям, ни обстоятельствам. Как? Не знаю пока.

Может добиться у Зигмунда Мирского, ее деда и опекуна разрешения на брак с внучкой, а может просто украсть свою женщину, на манер первых римлян. Решу еще.

Прежде не было времени думать о нашем будущем, служба и война забирали всего меня без остатка. Но вот теперь в дальней дороге времени поразмыслить об этом более чем достаточно. Не меньше месяца добираться. Если дороги развезет, тогда больше 50 верст в день не одолеем никак. Будет сухо дней за двадцать пять доберемся, ведь больше 70 верст в день проезжать не станем. Лошадей жалко. И вообще, лучше ориентироваться на большую цифру. С запасом.