А вот для души еще хочется проведать свою рыжую драгунскую кобылку Морету, что недавно, всего неделю как ожеребилась. Все ж казенная лошадь, хоть и взятая мною на полное содержание на год, но пока еще не выкупленная у казны. Выкуплю, конечно, надо только до части своей добраться. Жеребенок же принадлежал мне уже по закону.

Как я предполагал, Грач был у конюшни в небольшом огороженном загоне, обхаживая Морету и осматривая смешного длинноногого жеребеночка.

Я оперся на жерди огорожи. Грач подошел с другой стороны жердей и встал рядом.

Ну, как он тебе? Мой вопрос касался малыша. Не попортили цыгане породу? Они к кобыле жеребца подводили. Конь тот чалой масти, добрых кровей, полковнику одному принадлежал, ныне уж покойному, Царство ему небесное.

Не... Покачал головой. Ромэлы с лошадьми умеют. Добрый будет строевик. Сильный выйдет жеребчик, спокойный и храбрый. Самое дело для строя. Хоть под кирасира ставь, хоть в гвардию. Пока только это могу сказать. Вот гриву остригу, тогда больше скажу. Грач блаженно улыбался, глядя на неуклюжие прыжки жеребеночка. Лицо его светилось полным счастьем. Редко я его таким видел.

Годовалых жеребят, которым в честь их первого юбилея по многовековой традиции остригают гривы, зовут стригунками. Тогда, как правило, и определяется дальнейшая судьба коня по уже видным признакам стати. Но этому крохе еще надо расти и расти.

Морета вдруг вскинула голову и тревожно затанцевала на месте, загораживая собой жеребеночка. Морда ее, повернутая в сторону близких кустов лещины и уши вставшие 'стрелочкой' выражали такую лошадиную тревогу, что даже я понял. Грач же понял много больше и чуть быстрее, уж онто в лошадиных повадках знался лучше моего.

Я уже потом сообразил.

Коли боевая лошадь так волнуется, значит, гдето рядом щелкнул взведенный кремневый замок и сейчас грянет грохот ружья. Человек щелчок не услышит, а вот лошадь...

Бойся! Драгун пихнул меня, сбивая с ног, и в этот же момент громко щелкнул выстрел.

Звук штуцера специфичный, ни с чем не перепутаешь. Грач зашатался и рухнул навзничь, головою в сторону кустистых зарослей, над которыми вспухло пороховое облачко. Я откатился за лежащую в паре метров от меня выдолбленную колоду, которую, видимо, использовали когдато как поилку, но сейчас она мне послужила защитой. И тот час грохнул еще выстрел, из колоды брызнули щепки. Рука уже рвала пуговицы на мундире, пытаясь пролезть в потайной карман, где хранился тотошка.

Третий выстрел.

Вжикнуло у уха. Промазали, гады.

Три штуцера. Как минимум три человека, а у меня восемь патронов. Первый в ствол.

К стрельбе готов! Ору, подбадривая себя голосом. Повоюем, я цель кусачая...

Броском к следующему укрытию. Вкопанному в землю толстенному столбу метра два с половиной в высоту. За ним пули не достанут.

И зачем тут этот столб врыли? Всетаки я в сельском хозяйстве ни ухом, ни рылом... Блин, оно тебе сейчас надо?

Еще выстрел. Не штуцер. Из ружья бахнуло. И тотчас следом, почти слившись, еще один, несколько потише. Вроде как пистолет.

Мазилы. Даже звука пули не услышал.

Гойда!!! Бей!

Из кустов вывалились люди. Четверо. В руках сабли. У двоих еще и пистоли. Впереди всех лысый здоровяк с пегой бородой. Атаман Щур.

И действительно есть в близко посаженных глазах этого типа чтото крысиное. Здоровенный лысый крыс...

Им до меня метров тридцать пять.

Упражнение ростовая мишень! Ствол вверх. Готов?

Ато!

Ближе, мальчики... Еще ближе...

Двадцать метров, и до кустов столько же. Теперь не уйдут. Годиться...

Огонь!

Выскакиваю изза столба. ТТ зажат в двух руках, как в кино про гангстеров и полицейских. Удобно...

Два выстрела в секунду.

Три секунды.

Шесть пуль.

На четверых татей вполне...

Я не Клинт Иствуд, но на такой дистанции бью без промаха. Детская же, как в тире... В голове пусто, внутри холодная ярость, руки и глаза сами делают работу. Словно автомат бездушный.

Первую пулю посылаю в лысый атаманский лоб. Не попал, пуля вошла в левый глаз. Девятка... Тоже неплохо...

Вторая в мужика с пистолем, и следом еще одна для верности.

Еще, в другого парня с пистолем. С дублем, на всякий случай.

И еще одна в затылок самого умного, что рванул к кустам. Вот тут вышло в точечку, куда и хотел.

Мишени кончились.

Охти ж...!? Я же в суматохе целиться забыл, просто наводил и стрелял. И ни разу не смазал... Во как!

В кустах качнулась ветка, и я отпрыгиваю обратно за столб.

Сергей Саныч, не стрельни! То я, Гаврила! Тут еще один был. Спеленаю сейчас. А боле нет... Только ружья. Я выхожу, не стрельни часом...!

Тяжело опускаюсь на землю, прижавшись спиною к столбу. Разряжаю пистолет, патрон из патронника обратно в магазин, магазин на место. Руки ходят ходуном после адреналинового шторма. И действительно могу стрельнуть. В обойме теперь только два патрона.

Не забыть бы гильзы собрать...

Выжил...

А вот Грач нет.

Я видел, как падают мертвые. Когда пуля в сердце. Там, на Дунае, насмотрелся до одури. Все. Нет больше нашего Айболита. Потерял Иван Михалыч побратима, а я подчиненного и, ...да чего там друга. Первая моя настоящая потеря в этом мире. Грустно.

И кто говорил, что кони понимают меньше людей? Вот и у меня слезы и у Мореты. Плачет... И есть по ком, лошадка, есть. Хороший человек умер... Другой гриву твоему жеребеночку стричь будет. Другой...

Надо встать. Я тут старший, мне и распоряжаться.

Заррраза...

Что ж ногито не держат. Так...

Вдохнул... Выдохнул...

Пошли, Серега. Тебя и мертвые и живые ждут.

Всё...

Ивана Федоровича хоронили на другой день. Домовину ему сбили дубовую, бабы полотном отбеленным выложили. По чести все сделали. Сельский батюшка отпевал. Старенький, седенький, а голос звонкий как у юноши.

Всем селом и хоронили.

Несли гроб мы вчетвером, я, наплевав, что барин и офицер, Гаврила, Иван Михайлович и Тимоха.

В головах могильного холмика, рядом с крестом посадил Перебыйнис куст калиновый. Осенняя посадка вышла, думаю, по весне примется хорошо. Старый обычай. Казачий...

И в домовину саблю не забыл побратиму положить. Трубку да табак, да кресало. Тоже по обычаю. Лицо вышитым ручником прикрыл, на глаза по золотому положил, чтобы было чем с перевозчиком расплатиться.

В дальний путь снаряжал не драгуна, а своего земляка с Украинской Подолии и побратима гайдаматского, крестьянского сына и внука казачьего полусотника, убитого в одном из бунтов. Стало быть казака, хоть и в мундире драгунском.

После поминали, как водится.

Фельдфебель, тяжело поднявшись изза стола, взял в руки чарку. Голос у него был глухой, он словно выталкивал слова из себя.

Люди у Бога просят легкой да спокойной жизни, а вот друг мой того не просил. Просил лишь смерти достойной. И услышал его Господь. Погиб как воин, от горячей пули. Не больно приветлив был Иван, но сердце имел золотое. Пусть Господь ему дарует Царство Небесное, да пусть во всеблагой милости своей примет его, как душу праведную. Теперь он нам всем заступа перед Господом станет, потому как через много крови и грязи прошел мой друг и побратим, да так они к нему и не пристали. Чистым он перед Всевышним предстал. И дай нам Боже смерть не менее достойную, чем у него... Перебыйнос выпил свою чарку и опустился на лавку, подперев голову рукой.

Я сидел подавленный. Не думал, что так привяжусь к этому мрачноватому и немногословному человеку. Помоему, я больше всех переживал его смерть. Хотя...

Ведь мы солдаты. И фельдфебельветеран это понимал как никто. Сегодня погиб Грач, а завтра можем и мы. Работа такая...

Так мне и сказал. Не именно такими словами, но гдето примерно так. Уже здорово выпивший но так и не захмелевший Перебыйнис старался в меру сил утешить, видя мое состояние. А может он себя утешал? Кто знает?

Не журысь (не грусти), Сергей Александрович, ему теперь лучше чем нам. Не журысь... Помнить помни, а в тоску не впадай. Много еще схоронить придется, коли такой путь себе в жизни выбрал.