- Вихрем санки полетели.

- Уж закончилось село.

- Дальше санки понесло.

- Вот и лес – темны дорожки.

- Глядь, избушка - курьи ножки.

- Серый волк под дверью спит.

- А Яга в окно глядит.

- Вышла бабка, да как ахнет.

- Фу, как русским духом пахнет.

- Надо их пересчитать.

- Раз, два, три, четыре, пять…

- Обочлась Яга немного.

- Не заметила шестого.

- Очень мал шестой уж был.

- Да снежок его прикрыл.

- Вяжет бабка ручки деткам.

- Посадила их по клеткам.

- Стал кот Васька их стеречь.

- А Яга уж топит печь.

Никитич, остановился, перевел дух и, оглядев замершую компанию довольным взглядом, продолжал:

- Серый волк, на снег косится.

- Кто в сугробе шевелится?

- А Илья из снега – скок!

- Да дубинкой волка в бок!

- Черный кот к углу крадется.

- Кто у клети там скребется?

- Кот в прыжке вперед летел.

- Да на угол налетел.

- Поднялся Илья на ножки.

- Чтобы я боялся кошки?

- Что я мышка, что ли, брысь!

- Вот другой раз попадись!

- Развяжу сейчас ребятки.

- Эй вы санки - самокатки!

- Кот мяучит. Волк ревет.

- Ну-ка саночки – вперед!

- И полозья заскрипели.

- Вихрем санки полетели.

- Лесом, полем, вдоль реки…

- И в село, на огоньки.

- Встали санки – самокатки.

- По домам ушли ребятки.

- Отогрелися чайком.

- И уснули крепким сном.

- Ветер санки укатил.

- И назад не возвратил…

Никитич, умолк, а на него со всех сторон посыпались вопросы:

- Дядя Мотя, а что такое санки?

- А на базаре, правда, такие злые купцы бывают?

- А что такое гривенник?

– Цыц шантрапа, видите, близнецы уже уснули. Пойдемте к другому костру. Я вам там все обстоятельно обскажу.

Вот ведь, человек пятьдесят лет бережно хранил в уме детскую сказку. А заставь его сказать, что он ел третьего дня, ни за что не вспомнит. Но это я не ставлю ему в упрек, так просто, констатация факта, а вообще стариков я уважаю, хотя бы за то, что они смогли дожить до старости. Значит, они родились под счастливой звездой и ангел хранитель в юности не позволил им погибнуть от глупой отваги, трусости или чрезмерного любопытства, уберег от случайных несчастных случаев. Наверное, именно для того, чтобы они могли передать воспоминания своего детства и свой жизненный опыт для будущего поколения. С такими мыслями я завернулся в тулуп и уснул. Жена с близнецами давно уже посапывала в дорожной карете…

На следующий день мы встретили первых переселенцев из Полиса. Проезжая мимо полуразрушенного поселка я заметил признаки присутствия людей. Из проржавелой трубы кирпичного дома, шел дым. Окна в доме были заколочены досками, а в проеме с отсутствующей дверью на нас с любопытством поглядывала худенькая мордочка подростка. Я еще перед выездом предупредил всех сопровождающих обоз, что вступать в контакты, а тем более подбирать, что - то принадлежащее людям запрещено, поэтому, мы, проехали мимо поселка, не останавливаясь.

Утро третьего дня. Я еду во главе нашего каравана. Погода мерзкая, дует холодный осенний ветер, с неба сыплется мелкий дождь.

Он лежал на дороге. Первый, вполне сохранившийся скелет, обтянутый лохмотьями добротной когда-то одежды. За полгода от трупа мало чего осталось, но все равно, я осторожно сдвинул скелет с дороги на обочину длинной слегой. За этот день мы не раз уже встречали развалины обжитые переселенцами из Полиса. Надо сказать, что после эпидемии жизнь вдоль тракта оживилась, и на следующий день нам пришлось убедиться в этом на собственной шкуре…

Они пропустили весь обоз и ударили только тогда, когда последняя кибитка выезжала из поселка. Очевидно, боеприпасов было мало, нападавшие рассчитывали, что мы бросим отставших и ударимся в бега. После жидкого залпа у нас был убит один из всадников и ранена лошадь, запряженная в телегу. Трое бойцов, прикрывавшие тыл обоза, слегка растерялись и пока успокаивали лошадей на них накинулась толпа каких-то оборванцев. Грязные и заросшие волосом разбойнички, потрясая ржавыми клинками, попытались взять в оборот моих всадников, но лошади завидев толпу, и не слушая повода, вынесли неопытных седоков во главу колонны. Бандюги, потеряв первую цель, кинулись к кибитке с бьющейся в постромках раненой лошадью. Но в это время Ворон уже развернулся и с места пошел галопом, а я, целился на скаку из «каштана» стараясь не задеть кибитку. Очередь смела пятерых бандитов сгрудившихся вокруг добычи. Вооруженный старым ружьем разбойник попытался снять меня, но не вышло. Осечка. Патроны у него гниловатые, а то с пятидесяти шагов, он мне мог всю морду разворотить, в лицо целился сволочь. Я плюнул очередью в ответ и патроны в магазине закончились. Разбойников меж тем оставалось не менее десятка. Жестко, натянув повод я заставил Ворона подняться на дыбы, буквально в пяти шагах от размахивающих железками оборванцев, а тут и мои бойцы опомнились, догнали меня и взяли разбойников в клинки. В результате скоротечного боя у нас было двое раненных и один убитый. А вот разбойников выкосили напрочь. На что надеялись? Видимо озверели с голодухи. Обшаривать нищебродов не стали-побрезговали. Тем временем, наш караван остановился. Бабы наскоро перевязали раненых, ребята похоронили убитого, добили раненную лошадь и перепрягли телегу. Но далее задерживаться на этом месте не стали. Мало ли, может еще, какие разбойнички наведаются на выстрелы?

Шел седьмой день исхода, когда впереди показался въезд на кольцевую дорогу у Полиса. Так как уже вечерело, я приказал становиться лагерем на ночь. Завтра тяжелый день. Нам необходимо за время светового дня проехать полкруга по кольцевой и удалиться по приморскому тракту на возможно большее расстояние. Да и сегодня предстоит не очень приятная ночь. Бойцы, табунщики и я сам спать, точно не будем. Мой приказ был таким – открывать огонь на малейший шум за периметром лагеря. Дело в том, что я не был уверен, что чума оставила Полис. Поэтому любое живое, да и неживое существо представляли реальную опасность. Но ночь прошла спокойно, лишь пару раз, бойцы, стоящие по периметру лагеря открывали огонь, но это были всего лишь мелкие ночные твари, при первых, же признаках опасности, скрывшиеся в темноте.

Еще до света затеплив костры, люди, позавтракали и при первых признаках рассвета, обоз свернул на кольцевую дорогу.

Дорожное покрытие белело обломками костей, ржавое оружие, валявшееся рядом с мертвецами, указывало, что возможно люди умерли в результате боевых действий. А может и просто от чумы окочурились, пытаясь убраться из города.

Ни одного живого существа, лишь грязь, обрывки тряпок и обломки предметов, усеивали покрытие кольцевой дороги. Справа, от Полиса тянуло холодом и безжизненным пространством.

На пределе сил, потеряв пятую часть обессилевшего от такого бега скота, мы все же выбрались на приморский тракт.

Поздним вечером мы наконец выбрали место для лагеря, а на следующий день, я назначил дневку, и людям, и животным требовался отдых. Поеживаясь от утреннего холода, я заглянул в карету к Настене и, увидев, что и она и близнецы еще спят, решил пройтись по лагерю. Стан, возникший с вечера на обширной лесной поляне у обочины, дымил утренними кострами, на которых женщины готовили завтрак. Несмотря на трудности пути, люди еще не потеряли бодрости духа. Проходя мимо костров, где небольшими группами кучковался народ, я слышал смех, фразы дружеских подначек, не утрачен был и взаимный интерес между полами. Кое-кто из молодых мужей еще не пресытившиеся радостями совместной жизни оказывали внимания своим супругам в виде одобрительных шлепков по мягким местам, тисканья и даже поцелуев. Дамы, несмотря на то, что супруги откровенно мешали им готовить пищу, игриво взвизгивали, притворно сердились, но явно были довольны. Я прошелся по периметру лагеря, проверяя посты – здесь тоже было все нормально. Засевшие в кустах воины не спали, а обходящие периметр часовые были внимательны и настороже. Вот только со скотиной не все было в порядке. Дойдя до соседнего луга, где под присмотром табунщиков паслась наша скотина, я увидел, что несколько коров лежит на жухлой траве. Плохой признак. – Как думаешь Михалыч – спросил я у подошедшего пастуха, – оклемаются они до завтра?