- Рыжуха и палевая точно отойдут, а вот пеструха вряд ли поднимется. Забить придется – огорченно покачивая головой, произнес пастух. – Ты нам сена сейчас выдели, глядишь, уже к вечеру оживут. А за пеструхой мужиков пришли пускай забьют, народ свежим мясом побалуем, не пропадать же добру…
- Михалыч, а что с овцами?
- А что с ними будет? Какие пали по дороге, тех уж не вернуть, а эти все здоровы, ни одна даже не хромает, – уверенно проговорил пастух, поглядывая на овечье стадо.
Я прошел дальше, где пасся табун стреноженных лошадей. Но там вроде все было нормально. Табунщик только попросил, чтобы я прислал кузнеца перековать трех лошадей со сбитыми подковами. Проведав своего Ворона, и побаловав его куском лепешки, я вернулся назад в лагерь.
Вечером, наевшись отварной говядины, собрались у большого костра и слушали очередные побасенки старика Никитича. Вечер был холодным, но при ясном небе. Набегавшихся за день детей давно уложили спать, поэтому нынешние побасенки старика носили скабрезный характер.
- Не везло мне в молодости по женской части, – обводя публику усмешливым взглядом, вещал Никитич. – Рост у меня не подходящий, для женского пола, да и смазливой внешностью природа – мать не наделила. Мой учитель – корабел, был личностью скуповатой, так, что и на дам, которые давали НЕ ЗА ТАК, я мог смотреть только со стороны. Мне осемнадцати лет не исполнилось, когда мой учитель дал дуба, похоронив его я, уж думал развернуться во всю, ширь, напринимал заказов, но местный старшина, за какие-то долги мастера, отнял у меня и мастерскую и маленькую верфь, на которой мы трудились. Пришлось мне наниматься плотником на купеческую барку и возить товары по северным рекам вплоть до самого Городища. А в пути как? Месяцами одни и те же лица, перед твоей рожей мелькают. Так, что к концу путешествия готов бываешь на любую фразу своего соседа ответить плевком в гнусную рожу. Впрочем, не я один такой был, поэтому по прибытию на место вся команда, со шкипером во главе в целях восстановления подорванного здоровья, ударялась в загул. Но если вся команда при этом держалась вместе, то я, в первый, же день, отделился от коллектива.
Загул получился знатным, помню только, дама попалась представительная такая, шире иной двери; плату вперед потребовала, ну я по неопытности расплатился фунтом соли, все богатство, что с собой на пропой захватил. Повела меня в номер в трактире, только вошли, я побыстрее одежонку скинул, и не знаю, что дальше то делать, стою, мнусь на пороге, как кур общипанный. Она, видя такое дело, наливает мне из кувшина полную кружку самогона, проглотил я его одним махом, а далее ничего не помню…
На утро проснулся, смотрю трактирщик меня за ногу трясет – расплатиться требует за стол, девочку, номер… Ну понятное дело, я объясняю, что уже вполне и завсегда расплатился с вашей широкой дамой, только правда не помню, за что? Тут мне и перечислили, кому и сколько я должен. По всему выходило, что нагуливанил, я больше чем заработал за весь рейс. Я, конечно, признался в своей несостоятельности. А трактирщик сказал, что рабы ему нужны.
Нашли меня наши ребята, только на третий день, сидел в холодном сарае, в цепях, трактирщик так с меня спесь сгонял. Кормил одной водой, двое суток. Да еще и содержание за два дня вставил в счет. Ну, наши поторговались малость, но делать нечего заплатили, им самим корабельный плотник позарез был нужен. Зато, с тех пор я вечным вахтенным был, когда барка причаливала к берегу.
Старик обвел хитрым взглядом слушателей и, видя, что никто не торопится расходиться, продолжил свой рассказ: - Да, завидовал, я своим товарищам, черной завистью, но тут ничего не попишешь, у нас один закон был: проштрафился – отвечай. Но однажды мне все, же удалось оторваться. Шли мы Камой с Урала, на Волгу, местность по тем временам была довольно, населенная, и раз в два дня мы обязательно встречали хоть одно поселение на берегу. Вот в одном из них я ее и подцепил…
Как счас помню, сижу я на барке, все наши ребята в село ушли. А мне хоть волком вой, как скучно. Ну, выть я не выл, а песни значит пел. Голос тогда у меня сильный был. Слышу, идет кто-то по пристани, остановился, вроде прислушивается… Выглянул, смотрю, баба! Да, не сказать, чтобы особо пригожая, но мне не с лица воду пить, да тем более озверел я за долгие месяцы без женского общества. Подозвал к себе, пряником ее поманил, она и пришла… Уволок я ее в трюм напоил вином и про себя не забывал и так мы с ней всю ночь кувыркались, а когда очнулся смотрю, а мы уже плывем! Ребята спьяну не разглядели, что я не один в трюме валяюсь, так и отчалили. Надо сказать, что по нашему поверью, баба на корабле хуже змеюки за пазухой. Вот на следующий день нас обеих и выбросили за борт, не посмотрев даже на мое мастерство корабельного плотника. Да я собственно ребят не виню, закон есть закон, только девку жалко, утонула она. Только и ребятам не повезло, когда я через полгода попал в Городище, то слышал, что их ушкуйники на дно пустили…
Я очнулся, оглядел печально – задумчивые лица слушателей и нарочито грубо высказался: – Не хнычь старик, бабу мы тебе найдем, без м –ды, но работящую. После чего пошел проверять посты, выставленные на ночь. Душевный старик, только людям в дороге нечего думать о бренности жизни. Работать надо! И если уж говорить, то на веселые темы, горя и так в жизни через край.
Этого человека мы встретили по пути, на тракте. Завидев нас, он отошел на обочину и молча, смотрел на проезжающие возы, пока я с ним не поравнялся – Скажи, мил человек вы не до Горушек едите?
-Дальше, отец, дальше.
Высокий и худой, в темной просторной одежде, он взмахнул руками и стал похож на темного журавля. – Не уж то до взморья?
– Точно отец, туда переселяемся.
– Возьми меня с собой за ради Христа! Я и раненых обихаживать могу и за больными присмотреть и даже лечить умею.
– А сам то, ты кто?
– Да монах я странствующий. Сподобил меня господь помогать страждущим и убогим. Выжил я во время поветрия, даже переболел. В Полисе людей и не осталось совсем, кто успел, по окраинам разбежались. А остальных господь прибрал. Вот я и подался к взморью, мне человек один перед смертью посоветовал. Там мол новая крепость у Красного камня строится, воздух чистый… Вот я и дал себе обет. Коль выздоровею, подамся в те края. И выстрою своими руками часовню.
- А зовут тебя как?
- Макарием…
Да пусть едет, я от священнослужителей вреда не видел. Наоборот, обычно, терпению учат и трудолюбию, а это нам полезно. А Макарий, старался не отстать от Ворона, и поэтому прерывисто, частил: - Я не буду вам обузой, могу в школе деток учить грамоте или помогать в работе по мере сил.
– Ладно, отец, полезай в последнюю повозку. Вечером поговорим, - указал я Макарию и поехал к головной повозке.
Вечером, после ужина, я нашел монаха, одиноко сидящего у небольшого костра, чуть в стороне от нашего лагеря. Подсев к монаху спрашиваю: - Скажи Макарий, а кто тебя надоумил искать наш поселок?
- Старшина возчиков, мой знакомец.
- Так ты говоришь, Мефодий у тебя на руках умер?
- Да, он то, меня к побережью и направил. А как помер горемыка, я его отпел и собственными руками закопал.
– А вообще с чего, чума началась?
Монах пожал плечами: - Да кто кроме господа точно знает? Кто говорил, что с южных степей купцы завезли, а я мыслю, рейдеры в какую-то лабораторию залезли. Страшно в городе было. Люди прямо на улицах умирали, а собаки жрали погибших и сами чуму по городу разносили. Впрочем, все вроде началось с центра. На рынке многие подхватили заразу. А потом владетели затворились в своих крепостях со своими бойцами. Только это им не помогло, и тогда многие решились на исход. Но, по-моему, им и это не помогло. Вчера в поисках места для ночевки, я забрел в один большой сельский двор. Там упокоились последние остатки банды красногорских. Я неплохо знал их главаря, да только остались от него скелет да клочки одежды. Узнал его по кинжалу с серебряной рукояткой. Перед смертью все равны и не помогла им ни сила, ни оружие, да и богатство с собой на тот свет не потащишь. Монах широко перекрестился и замер, глядя на огонь костра.