СТАРЫЙ ЗНАКОМЫЙ

На следующий день утром Керечен по пропуску вышел из лагеря и направился в город. Недалеко от лагеря он увидел мрачное здание тюрьмы и невольно подумал: а не попадет ли туда и он в ближайшем будущем? От этой мысли у него по спине побежали мурашки. Один вид лагерного забора с колючей проволокой и тот действовал ему на нервы, а уж о тюремной камере и говорить нечего! Товарищи рассказывали, что после Октябрьской революции пленные бросились разбирать забор лагеря. Вооружившись кто топором, кто киркой, они отрывали доски забора и жгли на костре, пока их не остановили русские охранники…

Керечен шел и полной грудью вдыхал воздух свободы. Казалось, что здесь, за пределами лагеря, воздух и тот был совсем другим. Иштван не спеша прошел по берегу Енисея, поглядывая с высокого обрыва на воду. Посреди реки зеленел большой остров. Погода стояла теплая, и вода манила к себе. Кругом не видно было ни души — лишь река да обрывистый берег.

Иштван спустился к реке, разделся и вошел в воду. По середине реки проплыл большой пароход. К берегу побежали волны.

Выкупавшись, Иштван вышел на шоссе. Сняв с головы фуражку, подставил голову солнцу. Идти было приятно. Никто его не останавливал. Никто не мешал.

Вскоре он увидел массивную церковь, построенную из красного кирпича. Собор украшали три громадных креста. На солнце и купола и кресты отливали золотом.

Чуть подальше, вдоль дороги, стояли кирпичные казармы, за которыми виднелся пустырь, вернее, не пустырь, а роскошный зеленый луг. Вскоре дорога пошла немного под уклон. До города оставалось верст шесть. Город как город, похожий на множество других городов. Золотые луковицы церквей, малиновый перезвон с колоколен, деревянные тротуары, по обе стороны которых выстроились бревенчатые избы. Чем ближе к центру, тем больше попадалось кирпичных домов.

Керечен шел, никого ни о чем не расспрашивая: ему хорошо объяснили, куда он должен идти. Довольно скоро он увидел здание, которое искал.

Сердце у Иштвана сильно забилось. Еще несколько минут — и он встретится с Шурой!

Перед Кереченом вырос белобородый голубоглазый великан с красной, как у младенца, физиономией. Мужчина такого возраста мог быть только Шуриным дедом, и Керечен, протянув руку, поздоровался:

— Добрый день, дедушка.

Старик протянул свою огромную руку и сказал:

— Добрый день, сынок. Кого ищешь?

— Добрых людей, — ответил Керечен.

— У нас есть и добрые, и злые, но есть и такие, про которых говорят: ни рыба, ни мясо.

— Я ищу хорошего человека — каменщика Силашкина.

— Он работает здесь, на строительстве. Я сейчас позову его. Все равно скоро обеденный перерыв. Что ему сказать? Кто его спрашивает?

— Скажите, что я привез ему письмо от свояка.

Это были не простые слова, а пароль. Иштвана провели в большую, похожую на зал, комнату. Ему еще никогда в жизни не приходилось видеть такой большой комнаты. Она была разделена пополам перегородкой высотой по пояс человеку. Внутренняя половина располагалась чуть выше внешней. Чтобы пройти в нее, нужно было подняться на несколько ступенек. Мебели в комнате было мало: широкий топчан да скамья, покрытая мохнатой шкурой. В одном из углов висела закопченная икона божьей матери.

Старик любезно предложил Иштвану сесть. Возле стола, сколоченного из неотесанных досок, стояло несколько табуреток.

Керечену очень хотелось узнать, что стало с Шурой, однако у кого и как об этом узнать? Он боялся, что его начнут расспрашивать, откуда он знает Шуру, а объяснять, как и что, Иштвану не хотелось.

— Вы один здесь живете, дедушка? — спросил Керечен.

Старик сел на стул и ответил:

— Нет, не один… Со мной вместе живут две внучки. Шура вот-вот придет обедать, а Маруся, солдатка… Знаете, что такое по-русски солдатка? Это жена солдата. Муж ее служит у Колчака, в унтерах ходит, но он сейчас далеко. Маруся на работе, дома будет только вечером. Шура же рядом на стройке работает. Здоровая девушка, любое дело ей по душе. Вот я ей крендель купил к обеду… Подождите, она сейчас придет. А уж меня извините: пойду по делу.

Проговорив все это, старик быстро поднялся и пружинистым шагом направился к двери.

Керечен потрогал свой сверток, где лежали купленные им по дороге небольшие копченые рыбки, которые буквально таяли во рту, а также пачка китайского чая и фунт карамелек. В лагере он с рук недорого купил тонкую золотую цепочку. Все это он принес Шуре в подарок.

От нечего делать Иштван начал разглядывать висевшую в углу икону. На ней была изображена пресвятая богородица с младенцем на руках. Позолоченная рама потемнела от времени и пыли. Странные существа эти люди! Кто может сказать, почему именно вот такое изображение будит в душе верующего религиозные чувства? Почему магометанин благоговейно застывает перед изображением Будды — вырезанным из слоновой кости уродцем с брюшком и отвислыми грудями? И люди будут им верить до тех пор,-пока однажды не прозреют и не разочаруются в своих идолах, как в свое время разочаровались и разуверились в Зевсе-громовержце. Ничего не поделаешь! Боги тоже стареют и умирают.

Неожиданно кто-то подошедший сзади шутливо закрыл Иштвану глаза руками. По прикосновению рук он почувствовал, что это была женщина. Иштван быстро обернулся и обнял Шуру. Он начал ее целовать и гладить ее волосы.

— Ты… ты… Бяка ты… Так долго не приходил, — шутливо шептала девушка.

— Раньше не мог…

— Останешься у меня?

— К сожалению, не могу.. Мне нужно вернуться назад.

— Останься!

— Пока не могу… Но, может, скоро я буду здесь работать.

— Хорошо… Приходи, нам каменщики нужны. Ты разбираешься в этом деле?

— Немножко… Но вообще-то я электромонтер.

— Тоже хорошо… Сколотим тебе топчан, доски у нас есть, и поставим его вон там. Застелем бараньей шубой. Хорошо?

— Хорошо, Шура, хорошо.

— Иосиф… Я так ждала тебя.

— Я тебе тут кое-что принес. Вкусную копченую рыбку.

— Мы вместе пообедаем.

В этот момент раздался топот ног на крыльце. В избу вошли дед и Силашкин. Старик показал Силашкину на Керечена.

Силашкин был не таким высоким, как старик, но таким же плечистым. Широкую грудь ладно обтягивала вышитая рубаха. Силашкин поздоровался с Иштваном за руку.

— Я привез письмо от твоего свояка.

— Я так и подумал, — улыбнулся Силашкин. — Я что-то давненько ничего не слыхал о нем. Здоров он?

— Здоров, — ответил Керечен.

— Гм… А вот тебя я что-то раньше не встречал… Ты, видать, новенький?

— Да.

Не зная, как незаметно передать Силашкину то, с чем он пришел, Иштван сказал Шуре:

— Я бы чайку из самовара выпил, а?

— Говорите, говорите. Я сейчас поставлю самовар, — спохватилась девушка.

Керечен нагнулся к Силашкину и зашептал ему на ухо:

— Через несколько дней итальянцы хотят провести против партизан карательную операцию в районе Минусинска. Нужно немедленно предупредить товарищей.

— А сколько будет итальянцев?

— До полка.

— С артиллерией или без нее?

— С пушками.

— Хорошо.

— Чего же тут хорошего?

— Хорошо, что у них есть пушки. Они нам очень нужны.

Керечен понял, что каменщик Силашкин мысленно уже видит, как пушки белых попадают в руки партизан. От удовольствия он даже улыбнулся.

— Спасибо за известие. Сегодня вечером я поеду к товарищу Кравченко. А белочехи не собираются нас беспокоить?

— Пока нет. Сейчас они заняты другим.

— Не смеют небось. Ну да ничего… Разделаемся мы и с итальянцами.

— Товарищи рекомендовали окружить их.

— Так и сделаем. Пусть не беспокоятся. А сегодня же ночью обо всем переговорим с ребятами. На телеге поеду к ним. Нет желания проехаться со мной?

— Не могу. Меня товарищи ждут. Как-нибудь в другой раз…

— А то пожалуйста. У них в отряде и венгры есть.

Керечен хотел было объяснить, что он и сам бывший красноармеец и сейчас лишь временно находится на гражданке, но решил пока не говорить этого.

Шура тем временем принесла чай. Застелив стол скатертью, она поставила на него тарелку с рыбками, положила булку и пироги.

Силашкин взял пирог с мясом.

— Из Венгрии до нас дошли нехорошие вести, — сказал он. — Подавили у вас революцию. Страна ваша небольшая. Окружили ее враги со всех сторон, и нам трудно было помочь вам.

— Знаю, — сказал Керечен. — Но мировую революцию им не задушить. Сил у них для этого не хватит.

Старик с шумом пил чай и грыз баранки крупными желтыми зубами.

— Знаешь, сынок, здесь, в Сибири, я служил многим царям, которые, собственно, и загнали нас сюда на поселение. Цари приходили и уходили, а вот мы до сих пор живы. Мне ведь до сотни годков немного осталось. Уйду я скоро от вас в другой мир… А вы останетесь! Молодые всегда должны оставаться!.. — проговорил старик с чувством собственного достоинства. — Вот и Колчак, наш сибирский правитель, недолго протянет… Об одном прошу: при Марусе не говорите о деле. Столько хороших людей у нас в артели — и из ссыльных, и из переселенцев, — а она вышла за этого белого унтера. Вот грех-то на мою старую голову!

— Ничего не поделаешь, дедушка, — старался успокоить старика Силашкин. — Глупых людей у нас хватает. Вот работают у нас на стройке четыре молодых каменщика, с ума посводили их колчаковцы. Вот увидите, как они сразу присмиреют, когда власть снова будет в руках красных!..

Поев, мужчины закурили. Керечен не выходил из избы, чтобы никто из соседей его не видел.

Шура не спускала с него глаз. Она любовалась им: и выбрит-то он хорошо, и причесан, и одет во все чистое… Словом, хорош и пригож… И умен к тому же!.. Свой, товарищ… Не беда, что он мадьяр. А как он хорошо говорит по-русски! Ради такого человека можно научиться и по-ихнему говорить!..

Она вспоминала ночь в поезде. Вспомнила, как он целовал ее… Разве такое забудешь?..

«Сегодня он весь день будет со мной, — думала девушка. — Я его от себя никуда не отпущу!.. Он как-то мне сказал, что он — офицер. Зачем он об этом сказал? Никакой он не офицер вовсе, но тогда почему выдает себя за офицера?.. А, не стоит ломать голову над этим!.. Раз выдает себя за офицера, значит, так нужно… А этот Бондаренко… Нужно будет рассказать об этом Иосифу, когда мы останемся вдвоем».