— Слышите? Быть может, это как раз наши… Наших несколько человек тоже там есть! Они действуют в заслоне, чтобы дать возможность русским товарищам отойти без излишних потерь.

— Разумеется, это настоящее геройство, — проговорил, ни к кому не обращаясь, Покаи. — Но где же партизаны и красноярские рабочие? В конце концов, чего мы тут ждем, как истуканы?

— Где? Этот вопрос и я могу вам задать. Вчера мы разговаривали с командирами трех красных полков: Никитиным, Кузнецовым и Шунько. Все трое говорили, что они уже не в состоянии сдерживать солдат, которых не сегодня-завтра собираются послать на фронт. Солдаты же готовы охотнее принять смерть здесь, чем на фронте. Будь что будет. Или они захватят город, или они погибнут. К сожалению, они не смогли предупредить ни партизан, ни городских рабочих. Если бы все это было организовано несколько лучше, можно было бы рассчитывать на твердый успех.

На крышу одного из бараков с самого утра залез кадет, чтобы хорошо рассмотреть все вокруг. Через несколько минут он спустился с крыши и подошел к группе венгров.

— Товарищи, если бы вы только видели, что там творилось! Русские солдаты сражались храбро. Но белых было намного больше. У села Старцева одному отряду удалось отойти… Хотя, откровенно говоря, еще не известно, далеко ли они ушли…

— А сколько их было? — спросил Дукес.

— Точно не могу сказать. В одном из отрядов было человек пятьдесят.

— Оттуда они могут переправиться на правый берег Енисея и уйти к партизанам, — сказал Людвиг.

Вскоре в лагерь прибежал запыхавшийся от быстрого бега пленный и еще издали закричал:

— Русских солдат окружили конные казаки! Кого догнали, всех порубили саблями. Пулеметчик-венгр, чтобы не попасть в руки белых, пустил себе пулю в лоб!

— Фанатики! — заметил один из подошедших к ним офицеров. — Это не что иное, как самый настоящий русский фанатизм. Сначала они восстают, а потом кладут голову на плаху. Ну да все равно. А почему они не сбежали в тайгу?

Керечен и Покаи отошли от группы офицеров. Они залезли на крышу пятого барака, откуда можно было наблюдать за событиями. С крыши было видно, как мятежные солдаты отходили к лесу. Вот только удастся ли им добежать до леса? Под прикрытием деревьев они спокойно могли бы пробиться в южном направлении, где их ждет свобода.

— Удалось! — с облегчением произнес Покаи, увидев, что солдаты уже дошли до самой опушки.

Несколько позже пленные рассказали, что восставших русских солдат уговаривал вернуться в казармы поп, обещая им всем прощение. Многие из солдат, призванные в армию из сел, где они обрабатывали землю, всегда верили попам. Поверили они и на этот раз, вернулись в казарму — и поплатились за свою доверчивость. Лишь очень немногие из солдат пробились к партизанам.

Жертв было очень много. Восставших казнили у стен монастыря. Их заставили копать себе могилу… Приказали раздеться до белья. Обмундирование забрали офицеры, чтобы одеть в него новых солдат.

Восставшие, в одном белье, стояли у выкопанного ими же рва. Стояли молча, понурив головы.

Самое страшное заключалось в том, что солдат не расстреливали, их рубили саблями…

Молодые, порубленные саблями тела падали в яму. Земля, пропитанная кровью, превратилась в липкую грязь. Те, в ком еще теплилась жизнь, стонали, кричали. Офицеры пристреливали их из пистолетов…

А поп в черной рясе стоял рядом и махал дымящим кадилом.

На церемонию казни красных мятежников были приглашены и гражданские лица: важные господа и элегантные дамы. Одна белокурая, сильно напудренная дама с напряженным вниманием в лорнет наблюдала за казнью. Другая не отнимала от глаз маленького театрального бинокля, украшенного перламутровой инкрустацией. Третья театрально взвизгивала, когда офицер заносил саблю над очередной жертвой. Таких переживаний не испытаешь ни в одном театре…

Но вот в ров свалился последний мятежник, простой крестьянский парень, смолкли пистолетные выстрелы, окровавленные сабли вложены в ножны…

Артур Дукес из-за забора наблюдал за кровавой расправой. Монастырская стена, выложенная из красного кирпича, проходила как раз напротив лагерного забора. Важные господа, присутствовавшие при казни, русские и иностранные, разделились на небольшие группы. Они не расходились, оживленно обсуждая детали. Здесь были офицеры, попы, важные дамы. Кое-кто решил запечатлеть это зрелище и устанавливал громоздкий фотоаппарат.

Одна элегантно одетая дама протянула затянутую в перчатку руку для поцелуя офицеру, который за минуту до этого вытирал паклей окровавленную саблю.

Шандор Покаи и Иштван Керечен, удрученные страшным зрелищем, поплелись в лагерь, чтобы поделиться с товарищами ужасной вестью…

Один из мятежных русских офицеров в поисках убежища прибежал в солдатский лагерь, но его там обнаружили. Всех пленных, которые жили в бараке, где скрывался офицер, выстроили на плацу и приказали рассчитаться на «первый — десятый». Каждого десятого расстреляли. В число расстрелянных попали и два венгра: Шандор Жедер и Карой Секер. Эта весть с быстротой молнии распространилась среди пленных.

— Сегодня они, завтра другие, — мрачно произнес Дукес.

— Быть может, положение не так уж и плохо? — спросил Покаи.

— Ребята, сейчас нужно быть особенно осторожными! — Лицо Дукеса стало еще строже. — Нам нужно где-то спрятаться и переждать некоторое время. Лучше всего уйти в город, найти там работу… Я, откровенно говоря, не питаю никаких надежд… Кто знает, не наш ли черед придет завтра…

— Ты беги! — Керечен дернул Дукеса за руку. — Беги, ведь тебя могут схватить первым! Спрячься где-нибудь! В первую очередь должны спрятаться товарищи Дорнбуш, Форгач, ты и Людвиг!

Дукес безнадежно махнул рукой:

— Сейчас это уже невозможно. За нами установлена слежка. Часовые оцепили и наш лагерь, и солдатский. Шпики быстро найдут нас там и тогда опять расстреляют каждого десятого. Такой грех мы на себя взять не можем.

— Что же все-таки делать? — с тревогой в голосе спросил Покаи.

— Ничего сделать мы не можем. Осталось только положиться на волю случая. Если нам суждено умереть, умрем как полагается: не мы первые, не мы последние. Я лично смерти не боюсь. — Все это Дукес проговорил спокойно. Немного помолчав, он продолжал: — Белые завтра же предпримут новое наступление. Сегодня вечером нам нужно выработать свой план действий. Мы должны быть готовы ко всему. В первую очередь нужно предупредить об опасности всех наших товарищей. Компрометирующие нас бумаги немедленно сжечь, если их невозможно спрятать. Все номера «Енисея» и «Эмбера» собрать и уничтожить! Кому-то из нас нужно во что бы то ни стало пробраться в солдатский лагерь и предупредить наших товарищей.

И, сразу как-то постаревший, он медленно пошел к своему бараку.

Покаи и Керечен обошли нужных людей и предупредили их об опасности. Все выпущенные в лагере газеты пришлось порвать на мелкие куски и выбросить в нужник. В тот же вечер документы и бумаги, которые хоть в какой-то мере могли скомпрометировать прогрессивно настроенных пленных, были уничтожены.

Керечен, пробравшись в солдатский лагерь, встретился там с Мишкой Хорватом и сказал ему, что террор, к которому прибегли белые в городе, может коснуться и их, пленных. Порекомендовал не терять попусту времени и скрыться.

— Ты-то можешь ничего не бояться, — успокоил Керечена Мишка. — Ведь тебя здесь, собственно говоря, и не знают даже. Приходи в наш барак. У нас живут надежные товарищи. Поживешь с ними, пока страсти не улягутся.

Керечен счел это предложение приемлемым. Он надеялся, что вряд ли кому придет в голову искать офицера в бараке, где живут пленные солдаты.

Когда Керечен и Мишка вошли в офицерский лагерь, все обитатели оказались в сборе.

— Где ты так долго бродил? — спросил Пишта Бекеи у Керечена. — Ну и денек сегодня выдался…

— Разве усидишь в такое время в бараке?

По лицу Михая Пажита бродила хитрая улыбка.

«Бежать нужно отсюда, — подумал Керечен. — И как можно скорее. Сегодня господин помощник судьи никакой пакости нам уже не подстроит, а завтра он первым делом пойдет к начальнику лагеря и скажет, что Керечен — заядлый коммунист, за которым нужен глаз да глаз. Может, все это только моя фантазия, рожденная под влиянием страха, но надо быть готовым ко всему. В конце концов, речь идет о жизни, а это не какой-нибудь пустяк. Уж если мне удалось благополучно пройти через столько препятствий и остаться в живых, то было бы глупо погибнуть из-за доноса какого-то негодяя. Завтра же переберусь в солдатский лагерь и поселюсь в бараке у Мишки Хорвата. Покаи будет держать меня в курсе всех событий».

Ночью Керечен почти не спал: сон никак не шел к нему, когда же он наконец задремал, то в голову полезли беспокойные сновидения.

Снилось ему, что он куда-то едет, а рядом с ним Шура… Наконец долгая дорога кончилась. Они приехали не то в Дебрецен, не то в Дьёр, однако сойти с поезда он никак не мог, потому что был только в нижнем белье, как те солдаты, которых порубили белые. Белье на нем было все в крови. Он осмотрелся, но никак не мог найти свой чемодан.

Тут Керечен проснулся. Нащупал рукой вещмешок, который служил ему подушкой. В мешке хранились все его нехитрые пожитки. Он протянул руку, чтобы дотронуться до Шуры, но ее рядом не было.

Керечен снова заснул и увидел Шуру. Она лежала рядом с ним. Они целовались. «Милый, милый», — тихо шептала ему на ухо Шура. Керечен счастливо улыбнулся и обнял Шуру за шею. Но тут перед ними, словно из-под земли, неожиданно появился поп с окладистой черной бородой и густым басом. У попа были чрезвычайно длинные черные руки, и он схватил Шуру за плечи. Шура заплакала…

Керечен снова проснулся. Он хотел забыть неприятный сон, но стоило ему задремать, как тяжелые, мрачные видения опять полезли в голову.