Леонида за это время она, слава богу, ни разу не встретила, хотя слышала его пьяный смех и выкрики за стеной.

Дядя Митя находился в больнице уже больше месяца, но узнала Мария об этом два дня назад. Ее нашла соседка по квартире, сказала, что у дяди Мити был инсульт, его полупарализовало, а сожительница в больницу ходить не думает.

С утра в воскресенье Мария отправилась в больницу, принесла дяде Мите вареной горячей картошки, соленых огурцов и магазинных котлет. Он съел все, даже крошки собрал, и плакал, выпрашивая еще. Дежурная медсестра, по виду Марии ровесница, утешала ее, объяснив, что это не от голода, больных кормят нормально, просто из рефлексов у него сохранился один — чувство голода. Уходила Мария с тяжким сердцем. Было противно и в то же время дико жалко себя, дядю Митю, покойную бабушку, которая больше других своих детей любила сына-идиота…

За поворотом послышался треск мотоцикла, и тут же, следом он вывернулся с бешеной скоростью, подпрыгивая на ухабах, ослепил фарой еле успевшую отскочить Марию и понесся, треща и подпрыгивая, дальше. Охватили и уплыли в тишину переулка пьяные крики, хохот, песня. Она узнала за рулем Леонида в одной рубахе и без шапки, а в коляске и на сиденье Варька с Женькой, Юрка, еще кто-то…

Мария постояла, глядя вслед уносящемуся видению, голова и плечи Леонида хорошо выделялись на белоснежье переулка, на белых тучах, обложивших небо. Сердце сжалось от тоски, нежности, предчувствия беды.

Среди ночи к ней достучалась бабка Маша: «Жиличка, спишь по-мертвому, час барабаню! Разбились наши на мотоцикле!» — «Разбились, так я и знала, — зажглось томительно больно в проснувшемся мозгу. — Насмерть? Насмерть? Я знала… Значит, ничего больше не будет, никогда, никого…» Огрызнулась: «Я, что ли, им водку покупала?» Ушла в комнату, захлопнув и закрыв на крючок дверь. Не заснула, конечно, представляя так и эдак катастрофу, распластанное, окровавленное тело Леонида.

Утром бабка Маша поймала ее возле полуразвалившейся деревянной уборной: «Дочка, не серчай, что я ночью кричала. Я прямо обмерла, когда сказали. Залил глаза водкой сынок опять, Тамарка права. В прицеп они врезались. С тобой тверезый ходил…» — «Живы?» — понадеялась Мария. Но не остановилась, напуская безразличие. Старуха, заискивая, заспешила рядом: «Были живы. Сейчас в больницу помчусь. В тяжелом, говорят, состоянии…»

Варьку с младшим Женькой выписали через три дня, они отделались ушибами и легким сотрясением мозга. У Юрки был перелом тазобедренного сустава, Леонид пострадал тяжелее всех: травма головы, перелом плечевого сустава и голени, сломаны три ребра. Потерял много крови. Все это рассказала Марии Тамарка, к которой она решилась наконец зайти в пивную. Тамарка ругалась, что Мария эти дни даже на стук в дверь не отзывалась: «Я же слышу, дома! А ты — молчок…» — «Боялась. Вдруг кто-то умер…» — «Ну, дева, братик уж нашел бы, где башку свою дурацкую расколотить!.. И я тебе скажу, Маша, пьяный просто так не погибнет. Один мой знакомый в пьяном виде решил по карнизу прогуляться, упал с шестого этажа — жив, только руку сломал. А другой — как стеклышко — на гнилой картошке поскользнулся, ударился башкой о тротуар — капут».

Эти сказки Мария слышала.

Тамарка велела ей сходить в парикмахерскую, рядом с пивной, сделать шестимесячную: «Спросишь Валю, я говорила ей про тебя. Так-то сейчас не прорвешься завивку сделать, все — как на охоту ехать, так собак кормить… — И деловито осведомилась: — Вшей-то нет у тебя? А то я тебе дусту дам, сегодня помоешь голову, завтра тогда пойдешь». — «Война, что ли? — сердито покраснев, возразила Мария. — Высказалась! В войну были, конечно. Небось мыла теперь хватает…»

Из парикмахерской она вышла, чувствуя сразу ставшую голой и длинной шею: косы пухлыми полукольцами все-таки прикрывали затылок, круглили худое скуластое лицо. Она не понравилась себе с завивкой, но, видно, существовал ритуал посвящения вступавших на стезю сытости и благополучия. Девицам с косичками там просто не было места…

Мария подремала, наверное, часа полтора, потом повалялась, глядя в потолок, представляя, о чем они будут разговаривать с Соловьевым. Вспомнила его широкое, с задубевшей кожей, лицо, складки продольных морщин на щеках — где некогда как бы намечались ямки при улыбке… Широкие сутулящиеся плечи, отяжелевший шаг: привык к персональной машине…

Мария снова раскрыла «Новые иллюстрации», нашла выпуск, повествующий об уходе и смерти Толстого, долго разглядывала фотографии. Ушел?.. Почему ушел?.. Ей бы такого, необыкновенного, не пустила бы, угодила, заласкала, заботилась, берегла, как глаз…

Стала листать дальше, наткнулась на нечто, ранее ею не замечаемое, что теперь бросилось в глаза.

«Леди Констанс Стюарт Ричардсон, спортсменка, профессиональная танцовщица-босоножка…» «Будучи младшей дочерью лорда Кромарти, Констанс с детства обнаруживала разные удивительные способности: прыжок в море с десятиметровой скалы был для нее обычным делом, превзошла она также соперников в стрельбе и верховой езде. Наскучив спортивными успехами, Констанс отправилась в Индию, участвовала в экспедициях, охотилась на тигров. Ее принимал лорд Керзон, тогда вице-король Индии…» И фотография молодой круглолицей женщины, босиком, в каком-то подобии греческого хитона.

Через несколько страниц — фотография женщины-авиатора мадемуазель Дюбрие. «Она кружила в воздухе более часа с четвертью, при этом она не была утомлена, остановила ее только наступившая ночь».

Похороны «чайки русской сцены» Веры Федоровны Комиссаржевской, умершей от оспы в Туркмении.

Балерина Павлова в Лондоне. «Пожав обильные лавры в прошлом году, отправилась туда же в этом. Она выступает в Хрустальном дворце и пользуется таким же громадным успехом…»

Красивая молодая леди Констанс Литтон, убежденная суфражистка, воительница за женские права. Ее в тюрьме подвергли насильственному питанию, так как она объявила голодовку…

Могучая девица Брунгильда, самая большая женщина в мире…

Пять почтенных бюргеров, держащих двухметровую косу какой-то победительницы очередного конкурса на самые длинные волосы. В Германии в ту пору женские волосы пользовались особым покровительством и продажа их была запрещена…

Роза Антунес и Юлия Байрейро — женщины-революционерки, на лиссабонских баррикадах во время революции в Португалии.

Г. И. Храповицкая — первая русская женщина-авиатор, совершившая полет над Парижем…

Кончина польской писательницы Элизы Ожешко, которую провожают на кладбище толпы поклонников ее таланта…

Елена Блавацкая, наша соотечественница, дочка русской писательницы Ган, основательница новой теософской школы в Индии…

Стотридцатичетырехлетняя Мария Больник, болгарка, до сих пор исполняющая по дому мелкие работы…

«Тарновская — демоническая женщина, опутывающая мужчин своими чарами, лишающая их воли…» Судебный процесс. Некто Наумов убил ради нее Комаровского, а некто присяжный поверенный Прилуков сделал ради нее несколько подлогов. Дело Тарновской слушается в Венеции и интересует всю Европу. «Имя Тарновской стало нарицательным, т. к. эта женщина — типическое явление современности…»

Авиаторши, революционерки, писательницы, актрисы — созвездие личностей, расцвет которых пришелся на первое десятилетие начинающегося века.

Мария лежала, думая о том, что все-таки, коли женщина — личность, талант, ей никогда не возбранялось прыгать со скалы, летать на самолете, быть актрисой, писать книги, сражаться на баррикадах, организовывать теософские школы или для самоутверждения отращивать самые длинные волосы. Нужно было только доказать делом, что тебе под силу летать или биться на баррикадах. Раскрепощение женщин дало в руки еще козырь Нинке и иже с ней — тем, кто, прекрасно усвоив свои права, научились прихватывать сверх этих прав и ничего не желали знать об обязанностях. Если бы не эта нелепая история, Нинка, точно летающий клещик, продолжала бы беззаботно и беззастенчиво существовать, паразитировать среди трудяг, кажущихся ей неполноценными.

Мария вспомнила мать Леонида, бабку Машу, родившую шесть детей, троих из которых Мария не знала: едва оперившись, они исчезли из родного гнезда. У бабки Маши, приехавшей в Москву из деревни, были свои понятия о том, что хорошо и что плохо, — эти понятия она передала детям. Но Леонид пил, а Тамарка воровала потому, что была еще Кочновка, окраина. Среда, где каждый человек конкретно не был главным носителем зла, но поскольку у каждого ее обитателя по отдельности сознание находилось на некоей примитивной стадии развития и никто из живущих на Кочновке, конечно, не имел «обособленного духовного мира», то все руководствовались общими представлениями о Норме: 1. Если мужик не пьет (Николай) — неплохо, но это исключение из правил (Стешке повезло, муж не пьет). Если мужик или подросток (Юрка) выпивает, это нормально, не вызывает осуждения, удивления, а всего лишь повод для острот и веселых рассказов о том, кто как пьет. 2. Хочешь жить — умей вертеться. Честно не проживешь. Посчастливилось попасть на золотое место (Тамарка), пользуйся. Но это везение не для каждого, потому надо шевелить мозгами (подобно Варьке).