Мария была там божьей коровкой, выделявшейся среди черненьких, которые прыгают. Требовать от Кочновки, чтобы она самостоятельно перестроилась, добровольно постигнув и приняв к исполнению нормы и мораль поведения обыкновенных трудяг, было бы наивно. Самое правильное было сделать с Кочновкой то, что волей судеб совершило Время: снести завалюшки, шанхай, расселить жителей по разным районам Москвы, разрушить Общину. Ее и разрушили, но каждый расселяемый нес в себе Кочновку, при благоприятных условиях заражая ею те микромиры, в которые он попадал. Нинка — дитя своей Кочновки, дочь некоей Тамарки или Варьки, свято усвоившая, что ей все дозволено…

Мария встала, начала готовить. Скоро, наверное, должно кончиться совещание, Софья Павловна и Соловьев придут. Хотя в то, что появится Соловьев, Мария почему-то не верила: что-то должно случиться, и он не придет. Слишком это было бы прекрасно — спустя столько лет встретить человека, единственного некогда любимого, посидеть, поговорить…

Но они пришли.

Отворилась дверь, вошла Софья Павловна, за ней Соловьев. Они возбужденно продолжали какой-то спор. Соловьев, едва кивнув Марии, сердито зашарился по карманам, достал сигареты, щелкнул зажигалкой. Софья Павловна тоже извлекла свою «Шипку», прикурила. Сразу замолчали, переглянулись, затоптались у дверей, не сообразив с ходу, в чем дело, что изменилось.

— Разувайтесь, — сказала Мария. — Я полы намыла!

В общем-то, ее обидело такое начало, она предполагала быть главной нынче — хотя, собственно, почему?

Софья Павловна, внимательно взглянув под ноги, стащила сапоги, сказала раздраженно-насмешливо:

— А я-то не пойму никак… Московский блеск! Что-то еще нас ждет?

— Картошка с мясом.

— Уже интересней…

Она прошла прямо в чулках, хлопнулась на койку, взяла раскрытую подшивку «Новых иллюстраций», листанула.

— «Самая богатая невеста в мире… — прочла она, нервно посмеиваясь. — Мисс Марджори Гульд. Внучка миллиардера Гульда, железнодорожного короля…»

— Где? — спросил Соловьев. Он с трудом стягивал сапоги возле двери. Потом машинально и старательно собрал ошметки грязи, посваливавшиеся с сапог, выбросил за дверь. Теперь он все время взглядывал на Марию, виновато и приветливо улыбаясь.

— В Америке… Вот бы тебе на ком жениться, Леонид Александрович. Тогда нам бы ничто не страшно! Как хотели, как считали бы нужным, так и строили… Ни согласовывать, ни пробивать. А ты за удобствами погнался.

— Почему за удобствами? — спросила Мария. Она накрывала на стол. Хотела промолчать, но потом решила, что лучше спросить, изобразить «свободу отношений».

— Да он в Братске с инфарктом в больницу попал, ну и женился на медсестре. Если что: медпомощь на дому. Удобно!

— Садитесь, — позвала Мария и снова, против своего внутреннего нежелания говорить такое, произнесла: — Она, по-моему, шикарная женщина, все при ней…

— Не будем об этом, — сухим неприятным тоном сказал Соловьев. — Не об том сейчас речь. И не из-за удобств я женился, Соня. Так, с маху, не стоит рассуждать…

— Извини.

Они сели за стол. Мария разложила по тарелкам картошку со свининой, открыла банку консервированных огурцов.

— Ничего, вкусно кормишь, хозяйка… — Соловьев поглядел на нее, смущенно посмеиваясь, со значением: вспомнила, нет? Мария помнила, конечно, но никак не проявила это.

— Красненького бы хоть купила, для храбрости… — продолжил Соловьев цитату из прошлого.

— Выпиваешь? — против своей воли, серьезно спросила Мария, усмехнулась, тоже смутившись. — Да нет, я помню все… Это ты из нашей Кочновки… Но правда, как ты с этим? Я часто думала…

— Да как… — Соловьев пожал плечами. — В компании пью немного. Видела, наверное, на дне рождения. По большим праздникам… По очень большим… А так — отстал.

— Из-за инфаркта? — догадалась Мария.

— Раньше еще… Как в начальство начал выходить, понял: нельзя. Ты один пить не будешь, а с кем выпил, завтра он тебя по плечу хлопает… чего прикажи — он и пошлет тебя подальше… — Он смотрел на нее жестким, трезвым взглядом, оценивая. — Постарела ты, Маша… — сказал он и поправился тут же: — Я понимаю, после болезни, просто выглядишь так…

— Ничто так не старит женщину, как возраст, — защитилась Мария старой байкой. — Двадцать пять с лишком миновало, Леонид Александрович, как не постареть…

— Я понимаю, в другой раз бреюсь, в зеркале себя не узнаю: старая толстая рожа, все богатство, за жизнь накопленное — в мешках… под глазами, — ответил ей тоже старой байкой. Впрочем, для здешних мест байка, вероятно, была свежей, Соловьев засмеялся, не дождавшись ее реакции.

— Я тебя с пучком воображал, — продолжал он. — Думал, пополнела немного с возрастом, и пучок… Седина чуть-чуть. А ты крашеная. Не ждал…

Мария увидела себя его глазами: худая, с этой всеобщей стрижкой «шлем», цвета «красное дерево». И сеточка морщин на веках, в подглазьях, за ушами…

— У меня душа зато молодая и красивая, Леонид Александрович, — снова защитилась она, посмеиваясь. — А стрижка такая, как муж требовал. Пучок он не желал. Хотел, как в зарубежных журналах, жену иметь…

— Развелась?

— Разъехалась…

Он помолчал, продолжая разглядывать ее, сказал задумчиво:

— Придется и мне разъезжаться. Я ведь загадал: если судьба снова сведет, сойдусь с тобой. Что бы ни было. Виноват я перед тобой. Потом уж понял, что виноват. Девчонка ведь была, а я — дурак неумный…

— Я так не считаю. — Мария покраснела, нахмурившись. — Давай бросим хохмить на эту тему, Леонид. Старые мы уже для таких шуток…

— Я без шуток, — Соловьев тоже согнал с лица улыбку, пожал плечами. — Не ты, я бы давно в психиатричке лежал… Или, больше того, — на Ваганьковском. Ты сама это знаешь, так что извини.

— Не на чем. Просто я не настолько привыкла к тебе новому и не в том, увы, настроении…

— Ладно. Поговорим, когда сама захочешь… — Соловьев повернулся к Софье Павловне. — Соня, не знаю, слыхала ты анекдот? Как звери собрались строить мост через Ангару? Надо средства́ и стройматериалы выбивать. Кого направить? Льва… Поехал царь зверей и вернулся: не дали ничего, не убедил. Ну лису, хитрая она. Вернулась: там меня хитрей есть. Тогда, для смеха уж, осла послали. А он и денег привез, и стройматериалов больше, чем требовалось. Удивились звери: это что ж за прокол? Не ожидали… Осел объясняет: а там, мол, свой брат сидит — ослы. Спросили они меня: браток, а вы как хотите мост-то строить? Вдоль реки или поперек? Я и ляпни: вдоль! Они запустили в ЭВМ, все сочли и сполна дали…

Софья Павловна хмуро посмеялась.

— Не слыхала. Похоже… Иногда эту хитрую механику трудно понять.

— В том и дело… — Соловьев отодвинулся от стола и опять закурил. — Какие-то простые вещи, мы считаем: высшие соображения, не иначе! А на проверку: в отделе сидит компания лентяев, которой неохота разобраться, взять на себя ответственность, решить. А мы нервы треплем. Объясняем, оправдываем то, что оправдывать не имеем права…

Знакомые эмоции забродили в Марии, когда она услышала последнюю реплику Соловьева. Знакомая, желанная страстность поднялась в ней, захотелось включиться, повоевать вместе, плечом к плечу. Пока она видит все свежим глазом, пока не возникла привычка к плохому, к безобразиям, творимым ленивыми людьми, считающими, что и так сойдет… Но ее никто не призывал к этому, никто не интересовался, довольна ли она своим нынешним занятием, не подыскать ли для нее что-то более подходящее. Не интересовался, ну и не надо… Мария стала молча собирать грязную посуду.

— Маша, оставь, я помою, — вскочила Софья Павловна, отбирая у нее тарелки. Иной раз, Леонид, наверное, надо чего-то не заметить. Никаких нервов не хватит на все реагировать.

— Не привыкну никак не замечать, — покачал головой Соловьев. — Вроде каждый раз считаю — моя вина, недоглядел что-то… Как в начальники вышел — все на себя беру! Особенно после той истории… — он взглянул на Софью Павловну, та сочувственно кивнула.

— Ну, в общем-то, правильно берешь, — Мария почти враждебно, согласуясь с каким-то чувством протеста, поднимающемся в ней, усмехнулась. — Не знаю, в курсе ты или не успел вникнуть, но механизаторы у вас здесь разболтаны донельзя. И не только механизаторы…