Однако некто, Распределяющий Сумму Земного Производительного Труда, посмеиваясь, наблюдал хитрости Ускользнувших. Всего лишь несколько земных мгновений оставалась иллюзия, что те в выигрыше. А затем все увидели, что Ускользнувшие, избавившиеся от тяжелого Производительного Труда, все равно тратят Труд, но Непроизводительный, утекающий сквозь пальцы, не одаривающий удовлетворением от свершенного. Тратят на суету, на отрицательные эмоции при поглощении неприродных продуктов, на усилия по перемещению тучного, лишнего тела.
Раньше Марии в голову не пришло бы осмысливать все эти процессы, в общем много лет уже просто лезущие всем в глаза. Живя с Александром, она перенимала у него защитное равнодушие: лишь бы меня не касалось, а там пусть головы ломают те, кому за это деньги платят!.. Но значит, стоял в ней под сознанием насыщенный раствор: достаточно было двух-трех злых фраз Софьи, вызвавших сочувствие к попавшему, как кур в ощип, в эту захолустную, далеко не перворазрядную стройку Леониду — и начали оформляться горькие, понукающие к деятельности мысли. Но что тут сделаешь, что наладишь? Лучшие, чем ее, головы небось думают об этих процессах, ничего придумать не могут…
Задел неприятно ее и разговор с Иваном Степанычем за хозяйским вкусным обедом. Мария, наслаждаясь опять строганиной, наивно спросила, где хозяева берут оленину и сохатину.
«Браконьерствую, — отвечал Иван Степаныч и усмехнулся, глядя на Марию жесткими больными глазами. — Мы ведь коренные тут, Мария Сергеевна, как не сбраконьерить? Нас-то век с гаком тут тайга кормила, а мы ее берегли. Ну, теперь экспедиция, строители, геологи — у кажного ружье, кажный палит во все, что движется. Рыбу взрывчаткой добывают. А удочкой либо даже сеткой — им долго… На мою-то жизнь тайги хватит, зверя я для себя всегда добуду, а детям… У меня их теперь нету, у кого есть, те пущай и думают… Мы на этом месте сто пятьдесят лет живем, нам консервы, или печеный хлеб, либо муку кто доставлял? Да ни в жисть! Сами пшеничку ростить научились и ячмень, еще в иные годы и продавать возили. Да вот до после войны у нас тут колхоз был и пашня была! Хлеб свой ели. Коровы были… А теперь, глядите, сюда все везут, и щедро: в магазинах только отца с матерью не купишь, а так — все купишь… А отсюда? Полезные ископаемые? Лес? Или надеются на руде своей металлургический завод пустить, уголь рядом тоже — на нем, я слыхал, ТЭС построют? Ну и ваш комбинат начнет на местном сырье всякие станки выпускать. Так?.. Но ведь станок жевать не будешь, носить не будешь, он должен еще сделать то, что жуют да носят… А вы тайгу посвели на тыщу гектар да жгли не раз еще на тыщу, пока площадку готовили. Зверье уничтожили да распугали. Неизвестно, даст ли ваш станкостроительный столько добра, сколько ради него погублено… Скорее всего, не даст. И не для человека это все, Мария Сергеевна! Я, пока здоров был, много ездил, смотрел. В Братске был, в Иркутске. Газу полно, строили бы тепловые станции, нет, до последнего дня газ на воздух сжигали, а реки уродовали! Кто за недомыслие ответить должен? Вы-то сами что об этом думаете?» — «Я пока ничего не думала, Иван Степаныч, — искренне отвечала Мария. — Я своими мелкими делишками занята была. Уехала, приехала, устраивалась, болела… Но мне кажется, есть много справедливого в ваших словах. Тем более про тепловые электростанции я не от вас первого слышу… Реки и мне жаль, я читала про недостатки в подготовке ложа… Я думаю, от богатства это все. Считать не привыкли, нужды не было: неиссякаемо богата, мол, наша земля. И теперь по инерции не считаем».
Не думала, да вот задумалась. А какой толк, какая кому польза от ее сепаратных дум? Какое имеет в процессе истории значение, что где-то в далечайшей тайге, в бревенчатой полуторасотлетней давности постройке лежит маленький одинокий человечек, не спит, крутится, утопая в мягкой первозданности ложа, точит червем не положительной, никому никогда не сообщенной, не проверенной на истинность и ложность мысли собственную душу? Томится, жаждет изменить, помочь, исправить — а куда эту жажду приложишь? Не к диспетчерской же, предстоящей наутро деятельности? А на большее силенок нет, да и кому нужно?..
Надо отдать Марии должное, она не была самонадеянной, не считала мысли и сомнения, пришедшие ей в голову, истиной в последней инстанции. Ей необходимо было много раз услышать от других людей, к которым она относилась с уважением, нечто близкое к тому, чем мучилась она сама, — только тогда в ней возникала убежденность в правоте продуманного. И вот с этой убежденности ее столкнуть было трудно.
«Боже, дай мне силы изменить то, что я не в силах перенести…»
Так произошло с пресловутым скоростным резанием. На первых порах она благоговейно глядела на ДИПы Теплова и Михеева, содрогающиеся от немыслимой скорости, ей казалось, что она присутствует при некоем чудесном начале Новой Эры Техники, за которым последуют — они тогда в том не сомневались, и все их мысли и мечты сводились в конечном итоге к одному и тому же — изобилие, беспечность, блаженство… После, посещая разные большие и маленькие предприятия в Москве и не в Москве, слушая умные и пустые разговоры на совещаниях и встречах, она вдруг удивленно обнаружила в себе сопротивление и нежелание заниматься тем самым вполне престижным делом, поднявшим ее из неизвестности в заводские знаменитости. Теперь на каждом маленьком и большом совещании все — от начальника отдела до директора завода — упоминали ее фамилию в ходовой обойме других фамилий выдающихся заводских работников. К праздникам и просто так ей давали премии, повысили зарплату до потолка возможного технику-технологу, она даже без особых трудностей поступила на вечерний в Бауманский: там тоже на одной из кафедр занимались проблемами скоростного резания, и фамилия ее, и сама она были уже известны. Но в Марии подспудно росло убеждение, что, исходя из конкретных условий ее родного завода, скоростным резанием заниматься нет необходимости, нужно прежде менять станочный парк, а скорость резания — второстепенное. Впрочем, об этом говорили все в бытовых разговорах. На совещаниях те же самые люди, которые у себя в кабинете, посмеиваясь, произносили «галочка», «маломощный парк», «показуха», начинали высокопарно хвастать, что наконец «внедрили», «освоили», «повысили», «прикоснулись к новой эре, открывшей»…
Мария однажды вечером высказала свои сомнения и недовольство Леониду. Тот сочувственно пожал плечами: «Да откажись! Делов-то… С голоду не помрем, даже если тебя попрут — моей зарплаты хватит. Я Варьке вчера еще сказал, подавай на алименты, буду платить, как по закону положено. А то — сколько ни дай, все мало, все хайло разевает на всю Кочновку. Хватит мне на твой счет жить…»
Он весь этот год, что они счастливо жили вместе, не пил, пристрастился к чтению интересных книг. С особым жаром неофита поглощал романы Джека Лондона, Майна Рида, Купера, Жюля Верна. Было это, в общем, в духе времени, все тогда мечтали о дальних дорогах, о сибирских стройках, о романтике и невероятных заработках там, где нас нет. Леонид тоже иногда предположительно говорил, что хорошо бы смотаться из этой дыры куда подальше. Но Мария тогда уже поступила в институт — как уедешь?
Им хватало Марииных денег и того немногого, что оставалось от заработка Леонида: потребности у них были весьма невелики еще. Они даже купили Леониду новый костюм и ботинки, теперь можно было, не стесняясь людей, ходить в театр и на концерты.
На другой день после этого разговора Мария пришла к Евгению Тарасовичу и сказала, что достаточно потратила на показуху дорогого времени, теперь она снова хочет заниматься своим основным делом. Пусть ей поручат составлять технологию на новый заказ, ведь она набралась за прошедший год знаний и опыта, в институте учится.
«Не болтайте ерунду, — неожиданно раздраженно прикрикнул начальник отдела. Мария ждала разговора спокойного и серьезного. — Есть у вас дело, и не мечитесь. Кому-то надо этим заниматься?» — «Но ведь это пустое дело, — возразила Мария. — Вы сами знаете, сто раз говорили, наш станочный парк слабосилен для новых скоростей. Надо станки менять на новые и мощные. Вон у Михеева и Теплова так разболтались ДИПы, что на чистовой даже два треугольника не дают, сотку не держат! Все это занятие для „галки“, а не для пользы дела. Я хочу действительно полезным чем-то заняться». — «Не умничайте! — оборвал ее начальник. — Начиталась и разговариваешь много… Вам поручили скоростное резание, и занимайтесь. А станки менять не мы с вами будем…» — «Отказываюсь», — сказала Мария упрямо. «Тогда увольняйтесь! — Евгений Тарасович начал что-то разыскивать на столе. — Иначе я вас уволю под очередное сокращение штатов». — «Но я не хочу увольняться, поймите. Почему же? Я просто хочу заниматься настоящим делом, а не показухой». Мария не понимала, почему обычно доброжелательный и неглупый — начальник отдела не хочет вникнуть в ее слова.