Кошка, мяукнув, заскочила на табурет, предназначенный Саше, женщина незло замахнулась на нее:

— Ишь какая! Наплевать на тея!

Мальчик молча поднялся, глянул исподлобья на Сашу, улыбнулся вдруг, как бы с трудом разлепив губы. Вышел.

— Спасибо, я не хочу есть.

— Я картошек из печки счас достану, горячие. Вы не стесняйтесь, у нас все свое.

Вернулся мальчик, принес кринку с молоком, шмат сала.

— Маня, ты вон в мисочку с водой ссыпь картошки, не желат батя вечерять, — сказала женщина девочке. — Мы в магазине онну муку да сахар берем, дак. Корову держим, боровка к ноябрьским завалили. Огород есь… Тут не проживешь с ребятешками без хозяйсва. Я с весны болею што-то, дак вот Ленька пособлят. Консервы эти — што. Дорого, а не питательно. Хозяин у нас все по командировкам ездит, дак мы уж привыкли, сами хозяевам.

Она села напротив Саши, подперев щеку кулачком. Лампа освещала ее лицо, и Саша увидела, что женщина эта — молодая, может, ее ровесница. Замученная то ли детьми, то ли болезнью. Скуластое, обтянутое желтой кожей лицо, на котором остались одни добрые, замученные глаза да белые зубы.

— Сынок, кислого молочка холонненького подай мне. Маня, шкурки вон в чугун, корове. Ветошку возьми, оботри клеенку.

Девочка взяла в одну и в другую руку картофельные очистки со стола, запрыгала через половики, бросила ошурки в чугун на шестке и запрыгала обратно. Ленька, тихий, как мышонок, снова взгромоздился на табурет возле зыбки.

— Да пущай ево, сынок. Увойкался, ниче. Возьми-ка с лежанки шубы да подушку, постели женщине в закутке у вас. А вы не стесняйтесь, поесть надо с такой-то дороги. Чай, я помню, ехала. Вы на меня не смотрите, у меня чевой-то желудок больной сделался, онно кисло молоко принимат.

Стыдясь самое себя, но не в силах противиться охватившему ее дикому голоду, Саша взяла из чугунка запеченную с солью картошку, отхлебнула молока. Ела, поймав неожиданно сочувственный взгляд мальчишки. А женщина подрезала ей хлеба и сала, подливала молока, глядела с полуулыбкой мимо, не спрашивала ни о чем.

Ночью кто-то сильно швырнул дверью, потом загремело, пролившись, ведро. Саша проснулась, не сразу сообразив, где находится. Зашлепали по половикам босые ноги.

— Тихо, Феденька, спит гостья-то. Забыл? — Занавеска осветилась, зажгли лампу. — Ниче, я подотру, пролил. Дай сапоги стяну, грязные больно. Ты ложись тихонько, ниче…

— Уйди!

Саша села, поглядев на топчан, где спали дети. Ленька, приподняв голову, прислушивался. Лицо его напоминало лицо матери, только выражение было угрюмое, а в глазах горела непонятная в таком маленьком человеке ненависть и готовность броситься на выручку. Саша вопросительно приподняла подбородок, как бы спрашивая, что делать, мальчик буркнул:

— Пущай тронет мамку-ту! Я вон нарошно топор схоронил здеся. Уж знаю, напьется — дак лезет…

— Уйди, я кому сказал! Не желаю…

— Гостья у нас, не шуми… И ребятешки спят, мало́го вот счас увойкала, животешка у ево болит с чево-то. Не тревожь их, Федя.

— Спи, ложись давай! — крикнул вдруг пронзительно мальчик, сжав кулаки. — Ложись, говорю!

Маша приподняла голову, поглядела на брата и опять заснула.

— Тебя как зовут? — спросила шепотом Саша, почувствовав вдруг охватившую ее симпатию к мальчишке и почти ненависть к нарушителю спокойствия. — Ты не бойся…

— Ленькой. Я и не боюсь. Мамку жалко, больная, дак…

— Пусти, я сам, — уже тише сказал Федор.

Громыхнули сапоги, опрокинулась лавка, потом все стихло. Задули лампу. Заскрипела кровать.

Утром Саша очнулась, едва Настя вышла из избы, осторожно прикрыв тяжелую дверь. Встала торопливо и тихо оделась и, забрав вещи, на цыпочках вышла в сени. Боясь и надеясь, что проснется Федор, будет извиняться, что-то говорить. Но тот смачно храпел на всю избу.

— Встали уже? — спросила Настя. Она в сенях лила теплую воду из чугуна в подойник. — Чево ж рано? Поспали бы еще… Я вон корову подою да ляжу. Подремите идите еще часок. Спит небось прораб, куда идтить?

— Да нет, пойду, — возразила Саша, хотя ее знобило спросонья и очень хотелось вернуться снова под теплый полушубок, густо пахнущий овчиной, табаком, Федором.

— Ну, как хотите. Вон как выйдете на наш порядок, пятый дом… В перьвую дверь стучите. С другой-то стороны забито, там главный инженер мехколонны жил, уехал. Перебросили от нас мехколонны, когда на консервацию поставили. Где-то больше понадобилось, винно. А так весело жили, народу-то много было.

Саша вышла на улицу, задохнулась от острого морозца, перехватившего дыхание, и оттого, что кислорода тут было маловато. Поселок хоть и стоял в лощине, но высота его над уровнем моря была метров пятьсот, как объясняли Саше еще в Абакане. Воздух тут был разреженный, у Саши чуть кружилась голова и вчера вечером даже пошла носом кровь.

Саша поглядела на маленькую, пронзительную луну, висевшую над черной лохматостью сопок, услышала тишину и недалекое монотонное позванивание летящей между ледяными закрайками горной речки Бискамжи. Биш камча — пять бичей, по-хакасски, пять притоков. Постояла, задавливая в себе чувство одинокости и неудалости своей, нежелание идти к кому бы то ни было в такой ранний час. Потом пошла, поправляя врезавшуюся в плечо лямку рюкзака, шевеля коченеющими в тонких варежках пальцами: чемоданчик тоже что-то весил, пальцы немели.

Сосчитала пять домов, взошла на крылечко, туда вела утоптанная тропинка. Другое крылечко, ведущее на другую половину дома, было занесено снегом. Постучала. Постучала сильней.

В доме завозились, грохнули чем-то, заскрипела дверь в сенцы, потом откинули железный крюк с входной двери. Не спрашивали ничего — видно, хозяева привыкли к безвременным визитам.

— Ну кто там? — окликнул молодой басок. — Входи!

Саша распахнула дверь, увидела молодого белобрысого мужчину в трусах и валенках. Он, щурясь, глядел на нее.

— Ну ты чего, входи! Не лето… — прикрикнул он на нее и ушел в дом. Саша вошла следом.

Было жарко от истопленной печи. Пахло спящими детьми — сладкий, знакомый запах, сжавший Саше сердце тоской: Светка, за неимением собственной кровати, спала всегда с ней; пищей от неубранного после ужина стола, керосином от зажженной лампы. Движок еще не работал, электричества не было.

Мужчина, не стесняясь Саши, натянул на себя одежду, ополоснул под умывальником лицо, обернулся к Саше.

— Что стоишь, как просватанная? Раздевайся, садись к столу ближе. Откуда ни свет ни заря? Иванова, что ли? Я тебя вчера ждал…

— Я у Мельниковых переночевала, — сказала Саша, почувствовав вдруг себя обычно и нестесненно. — Поздно приехали, я не пошла к вам.

— Спала бы еще, что в такую рань? Ну, ладно, сейчас завтракать будем. Галя, — окликнул он жену, завозившуюся на широкой кровати. — Поднимайся, ранний гость у нас, новый строймастер. Давай знакомиться, я Резунов Григорий Иваныч.

За обильным таежным завтраком Резунов равнодушно проглядел Сашины документы, сказал:

— Я тоже МИИТ кончал. Сразу после войны… Кто сопромат у вас читал?

— Бузаевский Николай Палыч.

— Жив еще, значит? Злющий был. У нас говорили: сопромат сдашь — жениться можно…

— У нас тоже. Зато я любую трубу, любой мост рассчитаю.

— Забывается без практики. Какие тут трубы и мосты, на консервации мы.

Это «на консервации» просто лезло в глаза, когда они шли поселком. Остовы печей, оставшиеся после разобранных и увезенных щитовых бараков, торчащие из-под снега сваи, строительный мусор.

— Григорий Иваныч, — деловито спрашивала осмелевшая, повеселевшая Саша, — ну как же так получается? Почему дома-то разобрали? Пусть бы стояли, ведь когда-никогда расконсервируют? Опять ставить? Деньги летят же?

— Пойди их спроси — зачем! — отвечал Резунов.

Шапку, ресницы, торчащие из-под ушанки клочки светлых волос мгновенно обнесло инеем. Саше на него глядеть было приятно и приятно было думать, что ее начальником теперь будет такой простой, что, кажется, словно они знакомы сто лет, с энергичной походкой однокашник, миитовец. Вросший уже корнями в эту суровую и прекрасную жизнь. Охотник: на стене дома была распялена медвежья шкура; на завтрак Галя потчевала Сашу котлетами из медвежатины. Та уже напридумала себе вперед, как дружно они будут работать рука об руку, советоваться обо всем, дружить. Резунов спросил ее, не хочет ли она занять пустующую квартиру, посоветовав, однако, на первых порах пожить в общежитии: дом надо топить самой, а печи в общежитии топит уборщица. Саша согласилась на общежитие. Они даже занесли туда по дороге в контору Сашины вещи. «Воров у нас тут не водится! — сказал ей Резунов. — Мы не запираем ничего, если что — „медведь-прокурор“, ты понимаешь… Так что оставляй спокойно».