Саша, вернувшись после работы, разобрала свое немудрящее барахлишко, достала наконец дневник и, сев поближе к тусклой лампочке, стала записывать. Разговаривать с соседками ей не хотелось, а они держались так, словно Саши в комнате и не было. Громко разговаривали, смеялись, готовили что-то.

«25 ноября.

Ну вот я и на месте. День был тяжелым, но интересным. О моих отношениях с Ф. писать пока не хочется, мне многое непонятно, но, видимо, со временем разъяснится. На меня огромное впечатление произвела его семья. Ребятишки, особенно старший. Жена — доброе забитое существо, стягивающее сапоги с пьяного мужа!

И на самом деле, многое меня здесь бесконечно удивляет. С одной стороны — первозданная дикая красота природы! У меня нет слов описать, дыхание захватывает, когда я выхожу на крыльцо и гляжу на эти сопки и тайгу. А с другой стороны — место это, забытое всеми. Нагло, по-хозяйски разговаривают блатные. Но ведь действительно рабочим два месяца не платили заработную плату! Люди работали, а продукты купить не на что. Как это объяснить тем же блатным? Чем оправдывать? Запущение, упадок. Этой осенью нас поставили на консервацию, и поэтому уехали все лучшие люди! Думала, что найду себе тут единомышленницу, но со мной в комнате живут две немолодые некрасивые женщины с неграмотным выговором. Пока я этих женщин переношу с трудом, присутствие их мне неприятно. Они что-то жарят, парят, едят. Живут для желудка. Очень хочется есть, вспоминаю сало, которое ела в доме у Ф., и котлеты, которыми угощала жена прораба Галя. Прораб в прошлом тоже МИИТовец, это меня приятно обрадовало, но я поняла, что он слишком загружен работой и трудностями „консервации“, чтобы обращать на меня много внимания. Должна заметить, меня удивило, что блатные жмут на глотку, требуя „подмазать“, а Резунов к этому относится равнодушно, словно к обычной вещи. Я считаю, заработок — все равно величина бесспорная. Сколько человек наработал, столько должен получить. Объемы, расценки известны, дело строймастера — точно все записать по горячим следам и подсчитать… Надо в этом разобраться и, может быть, разъяснить Резунову. Незаработанные деньги развращают людей. Но зарплату надо платить вовремя, несмотря ни на что. Иначе трудно что-то требовать…»

Топится вовсю плита, варится еда в закопченных кастрюлях, кипит чайник. Вкусно пахнет. Саша сглатывает слюну, вздыхает, прячет тетрадь, быстро раздевается, ложится под казенное байковое одеяло.

— Ты не разоболокайся совсем, — сказала ей одна из женщин, Мария Ивановна. — Халат либо чо еще надень, да портки теплые. И шинелишку кинь поверх энтого рядна. У нас свои одеяла-ти, ватные. Озябнешь эдак, безо всего, выдуват быстро. Морозы начнутся, дак и вовсе вода в ведрах замерзат к утру. Закажи ватно одеяло продавщице, за товаром поедет, привезет. Деньги у тебя должны быть, давали подъемные-те?

— Да ничего, не замерзну… Вы не беспокойтесь.

Но Саша все-таки встает, чуть ли не до слез тронутая участием, надевает на бязевую рваненькую рубаху форменное суконное платье. Ложится.

— Закажу… Спасибо.

— Клопа тут тмишша. Шпарим, шпарим.

— Я дусту захватила.

— Ну дак вместе, значит, бороться будем!

— Ситцу купишь, занавеску себе наладишь, вот и домок тебе. Не тушуйся. Готовить не будешь? У нас есь кастрюли слободные, готовь, если привезла што?

— Нет, я сыта. Поела. Я устала с дороги, спать буду.

Саша накрывается с головой одеялом, чтобы не слышать бульканья кипящей похлебки и вкусных запахов. Женщины переглянулись, усмехнулись, продолжают прерванный разговор.

— Счас, Нюрка, конешно, мы с тобой в энто место не тронемся, перезимуем. Картошек запасли, это теперь для нас главное. Перевозить будешь, поморозишь.

— А с весны в Балыксу-ту переберемся. Заметали.

— Кашеварить к старателям на золото или каку ину работу, без разницы.

— Я работы никакой не боюсь, хошь цельный день возле ее пролежу!

— Найдем му́ки на свои руки! Лишь бы сколь денег выплачивали.

— Да вот Григорий Иваныч обешчал, наладится, привезут получку.

— Обешчалками-те не он перьвый! На консервации стоим, откуда ж деньги?.. Сварились картошки, Нюрк, буфлер тоже. Давай вечерять.

— Буди деуку-ту! От нас не убудет, есь картошки, а ей завтра бегать сколько. Строймастер — ево, как волка, ноги кормят!

— Деньги проела, молодая! Молодой не утерпеть, ись хоцца…

— Счас… Аля! Аля! Вставай, похлебай горячего. Горячее надо ись, смолоду желудок спортишь, жизни рад не будешь.

— Иди-иди, деушка! Налили уж.

Саша, как бы нехотя, но со счастливым лицом, поднимается. Она уже готова преданно любить своих соседок, раскаянно вспоминает, что написала про них в дневнике. Обещает себе восстановить истину, не открывшуюся ей сразу.

И снова утро в конторе. Стол Саши окружили разъяренные блатные. Саша одна, ни Талгата, ни Резунова нет. Она старается хранить видимость независимости, но, ясное дело, напугана и расстроена.

— Ша, сявки! — рявкнул Каргопольцев.

Блатные смолкли.

— Я объясню, девушка поймет. Молодая, рога не ломали, объяснить последний раз надо!

Сел к Саше, начал серьезно и доверительно:

— Ты послушай, цыпочка! Чабан сказал, должны скоро башли привезти! Мало заработали — подмазать надо! Ты подмажь, проверять кто будет? Зря трусишь. Не срывай нам кайф, не гони порожняк!

— Я не трушу! — возразила Саша дрогнувшим голосом. — Я же объяснила вам…

Каргопольцев взял наряд:

— И я тебе объясню! Гляди: ты нам вторую группу грунта написала. По пятьдесят первому пикету! А там четвертая. Почему неправильно пишешь?

— Вы знаете, Каргопольцев, грунт второй группы разрабатывается штыковыми лопатами и кирками с частичным применением ломов! Грунт четвертой — ломы, клинья, молота. Вот, можете сами поглядеть в ЕНиРах… Я же ходила, смотрела котлован.

Хлопнула входная дверь, у Саши отлегло от сердца.

— Каргопольцев, у вас там на всю бригаду один лом был! — сказал вошедший с Федором Мельниковым Резунов. — Что вы тут ей баки забиваете? Там слабый грунт, вторая группа не будет!

— Мало вторая, Чабан! — возопил, бия себя в грудь, обращаясь уже к Резунову, Афиша.

— Прокурор добавит! — пообещал Афише Резунов. И, уже не обращая внимания на Сашу и блатных, занялся Мельниковым: — Федор Демидыч, пускай жена берет в долг, я скажу Гале. Муку, сахар… Васин обещал, приедет кассир в следующей декаде. Я тогда на тебя и на всю бригаду получу по ведомости.

— Ну, дак я, значит, подался на просек, Григорий Иваныч? Забрал я в магазине на бригаду хлеба мешок, крупы, жиров. Консервы взял маленько. Галя записала.

Блатные враждебно слушали разговор. Каргопольцев сказал Саше:

— Вот! Видала этого фраера? Чего скраснела? Стыдно? Мы тоже лес валим, а в долг не дают. В чем разница?

— Ничего я не покраснела! — огрызнулась Саша растерянно. — Просто вы дышите мне в лицо…

— «Дышите»! Дышать уже нельзя?

— Наряды я тебе, Федор, сам закрывал. Нормально, — продолжал Резунов. — Так что работай на всю железку, не сомневайся!

— За мной не пропадет, — Федор поднял большой палец. — Сами знаете, как я вкалываю! Но и наряды проследите, чтобы все путем. В тайге — не дома.

— Слышишь? Усекла? А ты буровишь — «честно, честно»!.. Выходит, нам — одно, а фраеру — другое? Вот так, — подтолкнул Сашу Каргопольцев. — Эх ты, цыпочка, несмышленыш… — И, интимно наклонившись, засвистел. Блатные захохотали.

— Пахан, ты ей слова спиши! — заюлил, подмазываясь, Рябой. — Она хахалю домой в письме пошлет. А свист она на дух не выносит.

Саша вскочила, оттолкнув слишком близко наклонившегося к ней Каргопольцева.

— У меня нет хахалей! И перестаньте со мной таким тоном! Я ваш строймастер, ясно вам?

Резунов обернулся, раздраженно крикнул:

— Эй! Вы что там? Каргопольцев! Оставь девчонку в покое! Что ты, в самом деле.

— Неравенство меня волнует! — заявил Баклан. — Чабан, почему одним все, а другим ничего? Говоришь, этому фраеру закрыл — «нормально». А нам? Почему — ненормально?

— Работать надо, — вяло отозвался Резунов, — не сачковать, а работать!

— В курс дела все еще входите? — Федор соизволял наконец заметить Сашу. — Желаю удачи!

— Спасибо, — вспыхнула Саша и снова оттолкнула Каргопольцева. — Перестаньте! Что вы мне свистите? Не поможет! Против совести я лично не пойду. Даже если вокруг творится несправедливость, один хотя бы человек должен быть честным.