— Александра Степановна, поставь ты им третью группу! — снисходительно махнул рукой Резунов. — Шуму больше! Не им, не нам.

Саша, слыша, как у нее заполыхали от обиды, от несправедливости обмороженный нос и уши, огорчаясь некрасоте своей, запальчиво закричала:

— Там грунт второй группы! И хватит поблажек! Поблажки, незаработанные деньги развращают людей! Мельникову наряды закрываете сами. И это порядок? Какой порядок? Приписки? Вот отсюда и буза идет! Ясно? Раз можно кому-то, значит, можно всем.

— Злишься, что ли, на меня? — удивился Федор.

— Ты, Александра Степановна, не видела, как этот мужичок вкалывает? — спросил Резунов. — Рога в землю — и пашет весь световой день! Бочку зря не кати. Одно дело, чему нас с тобой в институте учили, другое — жизнь. Нормы давно устарели, пересматривают. Это же известно… А с этими горлодерами… Я согласен с тобой, в конце концов. Шишки на костре жарить да чифир варить можно и за низкие расценки. Иди работать, Каргопольцев! И не представляй тут урку, не ерши! Я сам вчера был босяк.

— Гляди, Егор! По этим расценкам работать не будем. Пошли. Дуридзелей нема тут! Строймастер, теперь на себя пеняй! Не схотела понять… Ладно!

Постучав по столу огромным кулаком, Каргопольцев вышел. За ним, ломаясь и гаерничая, потянулись блатные.

Федор, улыбаясь, глядел на Сашу. Та, изобразив на лице деловую сосредоточенность, занялась нарядами. Очень хотелось плакать, впрочем, где-то в глубине сердца поднималась и копилась здоровая злость. Она одна могла дать новоиспеченному строймастеру силы.

— Мельников, — продолжил Резунов как ни в чем не бывало, — палатка там у мужиков сгорела, на лапнике у костра ночуют.

— Не привыкать! Фронтовики все бывшие.

— Ну, я Чуприянову, однако, говорил, у двести семьдесят девятого пикета, чуть в стороне, охотничья фанза есть.

— Напомню. Покедова, поехал я. Восемь километров пилить. Смеркнется скоро.

Федор вышел. Затарахтел бульдозер. И смолк вдалеке.

Заглушил свой бульдозер Федор возле стоявших в конце расчищенной просеки нескольких стареньких и слабосильных бульдозеров. Взял на плечи мешок с хлебом, авоську с продуктами, двинулся к высокому костру, возле которого мельтешили фигуры. Длинноногий, сильный, ловкий, споро шагал через поваленные стволы и бурелом.

Подошел, поставил мешок:

— Здорово ночевали!

— Здоров и ты… Прибыл? — без особого удивления и восторга отозвался бригадир механизаторов Павел Чуприянов. Он темнолик и зарос, как и остальные пятеро механизаторов, полулежавших на лапнике, настеленном на выжженную землю.

У костра с похлебкой и чаем хлопотали женщины-шорки из ближайшего шорского села, работавшие в бригаде обрубщицами и кашеварками.

— Ну дак ланно… Располагайся вон с комфортом. Хошь здесь, хошь там.

— Фанзу не глядели? Морозы завернут — в фанзе легше.

— Успем ешшо… Давай кажи, чево привез. Девчата, горячо сыро не живет, сымайте супец! Кишка кишке кукиш кажет! Наворочашься рычагами за день световой, дак…

— Чичас разливаю! — отозвалась та, что постарше. Вторая посмеялась долго, как от веселой шутки, щуря щелочки живых черных глаз.

Федор подошел к ней, сел рядом, ухмыльнулся, облапил. Задумался вдруг, вспомнив неожиданно Сашино красное от возбуждения лицо и стоящих рядом блатных. Передернул плечами, пронзило незнакомое, неприятное: страх не страх, предчувствие? Сочувствие?

— Блатные власть забрали в поселке! — произнес он, ни к кому не обращаясь. — На горло берут. Девчонка новая, строймастер, с ними замучилась.

— Мужиков нет в поселке, так им и лафа, — согласился Чуприянов. — Усмирим, ежели обнаглеют.

Еще темно, висит поблекший гривенник луны. Однако во всех домах поселка уже горит неярко свет, топятся печи. Идет с Бискамжи Ленька с ведрами, навстречу ему Саша с ведром.

— Эй, — окликает она его. — Здравствуй! Ну, как вы там?

— Порядок… — отозвался солидно Ленька. — Манька известки обожралась.

— Зачем?

— Ну… Для обмену, што ли… Не знаю, дак…

Тарахтит, тукает движок, чикает работающая пилорама. Идет день за днем Сашина жизнь в этих далеких от цивилизации, но прекрасных краях. Истинно прекрасных, надо только привыкнуть, обжиться, понять тех, кто живет рядом с тобой.

…Саша заскочила в щитовое общежитие, готовящееся к сдаче, тут работали штукатуры. Женщины таскали тяжеленные носилки легко, словно так и надо, но Сашу это не удивило: за войну не к тому привыкли. Сама на трудовых практиках летом таскала тяжести. Топилась небеленая печь. Одна стена, оштукатуренная вчера, просохла. Саша постучала деловито.

— Звенит! — отозвалась Анастасия Филипповна. — Знашь, деушка, как проверять наши грехи.

— А мы безгрешны, дак… На совесь делам… может, сами и жить станем, — подхватила Мария Ивановна. — Иди-ка погляди, как тую комнату задранковали. Чиста тетрадь в косу линеечку! На совесь! Ты обедать домой приходи, не стыдися. Ежели что, отдашь деньги после.

Саша снова бежала поселком. Резунов остановил ее.

— Что? Каргопольцев с бригадой не вышли на лесосеку?

— Не вышли, Григорий Иваныч. Я к ним в барак зашла, они словно меня и не заметили! Пьяные, в карты режутся. Честно сказать, не нашла подход.

— Ладно, денек-другой их не трогай. Это они нарываются… Не надо было бы тебе с ними… Не тронь, говорят, пахнуть не будет… Теперь не вернешь. Ну, лес пока есть на домах и на пилораме, подождем. Но вообще-то решения принимай сама. Я тебе всегда помогу, но в голове держать… Своих забот полно.

«26 ноября.

Господи, какая тут красота, даже страшно! Не устаю восхищаться! Это с нашей стороны — крайняя точка работ. Навстречу нам из города Сталинска идет другой отряд строителей управления „Сталинскстройпуть“. Они прошли километров семьдесят и застряли в болотах. Место называется Агоза.

Обед, но я в общежитие не пошла, неудобно все время объедать соседок. Ушла на речку. Называется Тузахсу — „спутанная вода“. Потеплело, сижу, пишу.

На другом берегу две березы согнулись, опустили тонкие ветви в воду, подрагивают, позвякивают тяжелыми гроздьями белого льда. Свистит какая-то птица. Пригревает дневное солнышко, снег на размятой гусеницами тракторов просеке подтаял.

Стесняюсь попросить в долг в магазине. Купила пачку „Беломора“, больше денег нет. Когда куришь, есть не хочется, только тошнит и голова какая-то. Да. Думала ночью о Ф. Оказалось, я о нем тоскую. Все перебираю — что он говорил тогда в гостинице, как смотрел! Решил, что я сказала про наряды из-за того, что злюсь, а мне стыдно было перед блатными за него и за Резунова. Нечестностью воров не воспитаешь! Да. Придумала стихи. Запишу, а то забуду. Память стала хуже, потому что нерегулярно питаюсь.

По-моему, Ф. понравились мои стихи про руки. Жаль, что рос он в такой среде, где недюжинные способности его были направлены по ложному руслу. Хотелось бы видеть его, хотя бы издали. Я думаю все время про его поведение после гостиницы. Пришла к выводу, что он привык быть грубым и жалость и свою нежность ко мне посчитал за свою слабость. И начал стыдиться этого. А я тоже себя неправильно повела в поселке, была груба и неестественна. Что мне делать? Поговорить с ним? Никак не могу прийти к единственно правильному решению. Придумала конец стихотворения:

Сегодня от бригадира другой бригады плотников — Пантелеева я слыхала, что к весне нас снова расконсервируют. Работы возобновятся, мехколонны вернутся опять на Бискамжу. Магнитка ждет нашу руду с Абазы, и необходим короткий путь, чтобы ее доставлять. Конечно, продолжается послевоенная разруха, много строим, не хватает средств, людей, техники. Но это такой же выход, как если бы я купила один валенок, полшапки и рукав от пальто… Надо, наверное, определить, какие стройки важней, бросить все силы туда, а потом уже начинать другие. Элементарно. Необходимы принципиальные решения по улучшению методов строительства.