Да! Я еще в Москве слышала, что за границей создан радиоприемник, размером со школьный ранец, весом 5 кг!! Я бы мечтала такой иметь, но думаю, размеры рассказавшим все-таки уменьшены. Представить такое трудно, ведь настоящий ламповый приемник весит кг 20. Информации нет никакой, глушь. Может быть, по организации строительства уже давно вынесли деловые решения, а мы и не знаем! Между прочим, Пантелеевы произвели на меня очень хорошее впечатление, на них можно опираться в строительстве здесь нормальной светлой жизни… Она — учительница начальных классов, умная. Я у них бываю почти каждый вечер, они мне рады. Соседки мои тоже оказались хорошими, добросердечными женщинами…»

Утро еще одного дня. Поселок живет своей тихой рабочей жизнью. Саша разговаривает с Пантелеевым. Тот встал «на угол», рубит «зуб» на брусе. Другой плотник — молодой, Матвей Лыков, поглядывает на Сашу, старается неуклюже обратить на себя внимание.

— Я не дожидаю — берись, мол, ты, — говорит Пантелеев. — А я, бригадир, поруковожу! Я сам сперва берусь. И они за мной… Я и плотник, и бетонщик, и на локомобиле тут одно время работал. За что ни возьмусь — из рук не выпадет… Без дела с тоски помру!

Лыков вдруг захохотал:

— Ты что, Матвей?

Тот не ответил. Пантелеев продолжал:

— Таких людей, как Каргопольцев, я все-таки не понимаю. Как можно так жить? Ну, ошиблись по молодости, но ведь уже взрослые люди. И Резунова не понимаю. Выставить их из поселка — и все. Числятся — рабочий контингент. Леса на пилораме нет, на лесосеку послать некого. Из-за них и мы, значит, послезавтра вынуждены встать: брус кончается, вон видите, на два венца, больше не будет. Целая бригада пьянствует! Для остальных дурной пример!

— Это я должна с ними, а не Резунов.

— Да разве вам с ними сладить? Даже не суйтесь сейчас, пока не пропились да не проспались.

— Нянек тут нет. Хватит за чужой спиной…

Лыков снова захохотал. Саша поглядела на него с недоумением.

— Это он от смущения, — объяснил Пантелеев. — Нравитесь вы ему.

— Глупости какие! — сказала сердито Саша.

Потом она стояла в коридоре перед дверью барачной комнаты, где живет бригада Каргопольцева, собиралась с духом. Отворила дверь.

Пустые бутылки, грязища. На столе — начатая бутылка спирта. Натоплено, накурено. Рябой, пошатываясь, забрался на табурет, приспосабливая на шапку будильник. Фиксатый поднял, примериваясь, ружье. Он тоже пьян. Каргопольцев в сапогах возлежал на грязной смятой койке, спал, смачно похрапывая.

Остальные резались в очко. Собственно, главная игра шла сейчас у голого по пояс Баклана и банкомета, которого за толстую морду звали Афиша.

— Атанда! — крикнул Афиша, заметив Сашу. — Ворона заявилась.

Саша шагнула в комнату:

— Здравствуйте!

Все молчали вопросительно.

Саша:

— Что это вы делаете?

— Чичас растолмачим, — обрадовавшись новому развлечению, пообещал Фиксатый. Поставил ружье и притащил услужливо табуретку: — Падай, шмара!

— Спасибо. Я постою. Меня зовут Александра Степановна, пора бы запомнить.

— Значит, Степановна, я покупаю шмаренки у Баклана, — объяснил банкомет. — Пузырь, — он указал на бутылку, — последний. На него тоже игра.

— А я тащусь, — хохотнул Каргопольцев, когда стихло. — Чего ты к нам заявилась? Не боишься? Максимов боялся.

— Чего мне вас бояться, что вы, не люди?

Баклан:

— Пузырь продается, промокашка! Продаем полпузыря за пузырь!

— Не груби, — остановил его Каргопольцев. — Видишь, она воспитательную работу проводит, объясняет: мол, и мы — люди! Мерси! А ты по фене не ботаешь? Должна ботать по фене! В зоне воспитатели все ботали по фене.

— Дай пофанить! — попросил Баклан, показав пальцами, как держат сигарету.

— Вы прекрасно знаете, — сказала Саша, — что всей этой тарабарщины я не понимаю! И при чем тут — воспитатель? Я так же работаю, как вы. Вы не в зоне, вас освободили, значит, вы должны нормально работать. Просто у меня есть совесть, а у вас нет. Как вам не стыдно, вы же русские люди! Не только совесть потеряли, забыли родной язык!

— Ой, как стыдно! Шмара нас не поняла, — заржал Фиксатый. — Баклан, объясни по-русски, ты же русский интеллигент. Тебе стыдно ботать по фене! Или нет, я сам, мне тоже стыдно стало. Хотя я татарин. Видишь, шмара, у Бритого шилом…

— У Рябого! Это я! — охотно уточнил Рябой и уронил с головы будильник, пошатнувшись. Захохотал.

— Филя, засохни! Разбил — заплатишь! Будильник видишь? Я должен в него вмазать. Надо УБИТЬ ВРЕМЯ! Очень много времени от света до света. Скучаем. Попаду — пузырь мой! Вернее, наш с Афишей. Пузырь последний.

— Ведь вы давно говорили, что у вас денег нет? Даже на еду? А на выпивку нашлось?

— Шмарухи добрые имеются. Строймастер одолжил, уезжая. Теперь — капец. Все.

Баклан гаерничает:

— Гони барди!

— Не понимаю.

— Ну, алтушек дай!

— Что такое алтушки?

— Мелочь.

— Нет. У меня, например, даже мелочи нет.

— Не три уши!

— Но если б и были, вам их я бы не дала. На пропой, на картежную игру? Смешно говорить! Я, например, не каждый день ем досыта, а вы тут… Но не в этом даже дело. Человек не должен тратить время, которое скупо отпустила ему природа, так бездарно. Вот вы. Вы хотите УБИТЬ ВРЕМЯ. Я правильно поняла?

— С севера заходишь…

— Но вы уже убили не только время, вы убили свою жизнь. Чехов сказал, что в человеке должно быть все прекрасно: и душа, и одежда, и лицо, и мысли! А вы поглядите друг на друга! Ваш вид, кроме отвращения, ничего не вызывает! А ведь многие из вас имеют от природы неплохие черты лица. Вот вы, Каргопольцев… И вы, Баклан… Вы тоже…

Блатные опять довольно гоготнули.

— Неплохие черты? Я симпатичный? — уточнил Каргопольцев и заржал: — Во дает!

— А я? — поинтересовался Фиксатый.

— Вы — нет. У вас, как и у меня, черты лица оставляют желать лучшего. Но дело ведь не в чертах лица. А во внутреннем мире, в душе… Жизнь дается человеку один раз. И прожить ее нужно так, чтобы потом не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы!

— Зря тушуешься, ты тоже симпатичная, вот я бы с тобой покрутил! — снова хохотнул Каргопольцев. — Если ты не против.

— Пахан, шмара понт создает, — предположил Афиша. — Сейчас брать будут.

— Кто там за дверью? Резунов?

— Одна я. Что мне, няньку надо? Я ваш строймастер! Пришла, потому что у меня некому работать. Сегодня встала пилорама, нет леса. Вы его не заготовили, не привезли с лесосеки. Нет половой доски, бруса, завтра плотники встанут. Повторяю, вы же все-таки люди! Должны понять. Есть же долг у нас перед Родиной, перед теми, кто на фронте погиб, а мы живы. Послевоенная разруха не преодолена!

— Это не наше дело! — оборвал ее Каргопольцев. — За те бабки, что ты нам понаписала, работать не будем! Ша!

— Это зависит от вас. Поработаете хорошо, я вам на следующий месяц хорошо наряды закрою! Обещаю.

— Ша! С этими песнями к нам не ходи. Пусть Резунов придет. Один. Поговорим тогда. И не строй из себя информбюро: «разруха», «родина», «русские люди».

— А то я, шмара, у тебя на басах сыграю, — пообещал Баклан и начал гаерничать, суетясь вокруг Саши.

— У нас своя малина! — продолжал горячо Каргопольцев. — Мы не разбираем: он турок, этот кацап, тот хохол. У нас все равные! Граждане мира.

— При чем здесь — равные, неравные… Я считаю, неравенство не в том, что вы русский, а он татарин. У каждого человека есть национальность, она записана в паспорте. Любая национальность почетна, если человек честный… Неравенство в том, что вы «пахан», а он «шестерка» и должен вам угождать. Вот! Между прочим, когда была война, уголовники тоже защищали Родину. И прекрасно. Многие награждены орденами. Сейчас тоже еще не окончены трудности! Просто вы пьяницы и бездельники, дело не в «малине»! Я вас поняла! Больше к вам я не приду! Совесть заест — выходите сами на работу.

Саша шагнула к двери, услышав, как Баклан сказал:

— Играю на Ворону! Батон — моя ставка.

— Смени ставку! — приказал лениво Каргопольцев. — Цыпочка старается. Проиграешь — жаль будет.

— Не могу, пахан… Уже слово сказал.

Мария Ивановна стирала в корыте, на доске. Анастасия Филипповна жарила картошку. Саша сидела на своей койке у окна, зашивала шинель и придумывала, что она будет записывать в дневнике.