В комнате появилась еще одна жиличка, тоже штукатур, Сима. Она собиралась в клуб и наводила красоту. Намылила простым мылом челку, затем, глядясь в круглое зеркальце, расческой выкладывала волосы на лбу зубчиками. Потом жирно подвела карандашом брови по сбритым надбровьям. «Бантиком» — только посередке — накрасила губы. За неимением пудры, развела зубной порошок, намазала лицо, а когда подсохло, чуть стряхнула и нарумянила щеки. Осталась собой довольна. Одета она была в байковую куртку с карманчиками, в распахнутом вороте виднелась тельняшка, на ногах — хромовые сапоги, в которые с напуском засунуты байковые шаровары. Поверх шаровар надета юбка в складку. В ушах у Симы сережки, на шее — бусы. По тем временам и по тем местам — первый сорт!

Анастасия Филипповна, поглядывая на Симу, ворчала:

— Ох, косматка, сандалисси ты! Вот штукатурисси! Вывеску написать: «Осторожно, окрашено»! Чай, свое-то лицо лучче!

— А вам-то што?

— Я, например, за всю жизнь не красилась.

— Ха-ха! В ваши годы краситься… Да вы уж старые с Марьей.

— И мы молодые были, чай. Не хуже тея. Вон Аля молодая, а не красится.

— Молодая! Двадцать пять лет…

— Пущай марафет наводит! — подала голос Мария Ивановна. — С етого марафету ее и бросил блатной етот, Баклан, Серега Черненко! Валька не марафетится, у ей и так морда ширше чемодана!

— Валька девка хороша, толста… — согласилась Анастасия Филипповна. — А у тея ноги как у курицы!

— Прямо уж!

— Я, чай, видела, когда ты на ночь разоболокалась.

— Прямо уж! С этого! Выпить просил, а иде я возьму? У Гальки не то запас кончился, не то Резунов продавать не велел.

— А Валька нашла?

— Два пузырька тройного дикалону дала.

— Ишь ты!

— А то! У его душа горит, а я иде возьму?

— Человек был бы, за выпивку девок бы не менял!

Саша кончила зашивать шинель, достала тетрадь дневника, оглянулась на Симу с сомнением и опаской. Начала писать.

«30 ноября.

Надо записать анекдот, который рассказала Мария Ивановна. Перед войной родился младенец с зубами, попросил блин. Мать так и ахнула: „Чудо!..“ А младенец говорит: „Это еще не чудо, вот будет чудо, все удивитесь!“ Имелась в виду война. Сильны еще суеверия в народе. Например, наши женщины верят в сны и в приметы, хотя в бога, по-моему, не верят.

Сегодня ходила разговаривать с бригадой Каргопольцева. Когда пошла, было неприятное чувство страха. Все-таки я помню, в Москве рассказывали ужасные вещи, как после амнистии вели себя амнистированные. Но здесь выхода нет, надо преодолевать свою мягкотелость и мягкохарактерность. Надо работать с теми людьми, которые есть. Но когда начала разговаривать, страх пропал. Я человек, и они люди. Если они преступили черту нравственности, за которой все дозволено, то я считаю — это возвратимая вещь. Я буду за них бороться — это мой прямой долг. И потом, возьму в пример себя. Последнее время мы с мачехой стали ругаться просто безобразно. Хотя, когда я была меньше, она меня почти не обижала. Женщина она не злая, просто вздорная. К тому же практически Светку вырастила я. Светку я люблю — она единственное родное существо на этом свете. Весной ей исполнится четырнадцать лет. Как бежит время! У мачехи была навязчивая идея, что я принесу в подоле, а у меня тогда и в мыслях ничего не было. Ну, вот мы перешли предел. Но вчера я поймала себя на том, что скучаю по дому, по своему углу с раскладушкой и столом, по Светке, даже по мачехе!.. Ведь она, в сущности, на одиннадцать лет старше меня. Задача, после того как отец ушел на фронт, у ней была трудная. Хотела бы еще написать какие-то стихи, но при столкновении со здешней действительностью стихов писать не могу…»

Сима кончила «наводить марафет», взяла баян, напевает частушки, аккомпанируя себе.

«Или с Ф., когда я в то утро проснулась, то думала, если я попала сюда и здесь „вольная жизнь“, которой я насмотрелась в Абакане, в общежитии, то я и дальше буду вести себя „вольно“. Но теперь не хочу. Несмотря на то, что очень скучаю о Ф. Не могу заснуть вечером, слышу его».

«А мне через год — двадцать пять лет. Старость… Но старой я себя, как ни странно, не чувствую. Может быть, потому, что еще не жила, а собиралась жить. Кончится война. Кончу техникум. Кончу институт. Как человек, который все собирается поесть, голоден. Но я и в буквальном смысле досыта еще не ела! Все-таки спасибо мачехе, хоть мы и питались последнее время отдельно, — то супу даст, то каши… Между прочим, здешние женщины сказали, что будут меня кормить, а когда привезут зарплату, возьмут с меня деньги. Стыдно: чужие люди, какое им до меня дело. Конечно, я строймастер, но не думаю, что они рассчитывают на поблажки с моей стороны. Работают они хорошо. Думаю, этот долг добра я заплачу».

Анастасия Филипповна поставила на стол сковородку с картошкой. Смахнула со стола сор передником, пошутила:

— Смерть не люблю нечистоту! Девки, идитя… — позвала она. — Да в клуб, на танцы намылимся. Эвона, глянь-ка! Главный блатной повел уже в клуб своих архаровцев, новые порядки налаживать. Симка, картошки будешь?

— Не! Я от вас отдельно стану питаться, мне невыгодно, — отозвалась Сима, подбежав к окну. — Мне из дома посылку прислали: сала, меду, рыбы соленой. А у вас што! Картошки одни?

— Дак мы и не навяливаемси, — сказала Мария Ивановна, обтирая распаренные руки фартуком, после им же обтерла сырое лицо, прошла к столу. — Дело твое, Серафима, но предложить мы должны, ежели живем вместе.

— Аля! — позвала Анастасия Филипповна. — Садись иди. Раз мы нащет питания обсказали все, ты перьвее нас за стол бежать обязана. Все онно поденну плату брать станем, ежели ты, может, и не схотишь после вместе кушать! Уговор дороже денег.

— Спасибо. — Саша сунула тетрадь под подушку. — Мне вроде неловко в долг-то питаться. А денег правда нет у меня, истратила на одно дело неожиданное.

— Чего ж тебе, с голоду теперь помирать? Чай, и мы люди. Симка отправилась, ли чо? Предупреди тамока, мол, мы следом идем. Наша гвардия!

— Деду Наумову в перву очередь сообщу.

— Дак и ему, мы не против. Веселый мужчина.

Сима ушла. Женщины стали вкусно, с аппетитом есть.

— Сало ей прислали!.. А вот без картошек не проживешь, — говорила Мария Ивановна, как бы ища у Саши сочувствия. — Безо всего можно, без мяса, без макарон. Без сала — тем более, баловство это. Без хлеба жили, картошкой заменяли!

— Мы шелуху картофельную сушили и ели в войну! — поддакивала благодарно Саша. — Весной сорок второго с мачехой на добычу, на окраину, ездили, на полях капустный лист мороженый подбирали, солянку делали…

— В войну селяночку из лебеды мама у нас творила хорошую. Горстку мучки сыпанет — и ланно. Хорошая мачеха-то была у тея?

— Обыкновенная. Не помню уж то время…

— Когда живешь ничего маненько, дак забывашь все плохое. А как коснется, дак вспомнишь все…

— В пятьдесят втором в Берекчуле стояли, четыре месяца не получали зарплату, — опять начала рассказывать Мария Ивановна. — Жанночка еще была жива. Пальто пятьсот шестьдесят стоит, за сто шестьдесят продала. Сапоги за четыре ведра картошки. Но прогулов не делала.

— Дак работать-то все онно необходимо.

— Я тоже не понимаю, как это можно не работать, пить, в карты играть?

— Ланно, дак. Попили, поели, тепереча пойти, иде другого найти…

— Тонкий намек на толстые обстоятельства.

В большом помещении клуба, скупо украшенном традиционными лозунгами, скамьи посдвигали к стенам, сидели и стояли едва ли не все жители поселка, поскольку иных развлечений не было. Блатные расположились отдельной группкой.

В центре зала широко и весело двигался бородатый, высоченный, веселый, лицом чем-то похожий на портрет Менделеева дед Наумов. Он вытащил в круг Баклана. Сдернул шарфик с его шеи, завязал глаза. Тот не сопротивлялся, похихикивал. Репутация большого весельчака была в этих краях у деда Наумова.