— Кто?.. Господи, остановите…

— Мы в больницу едем. Скоро уже.

— Не могу, остановите.

— Останови.

Баклан затормозил.

— Дайте выйти…

Саша спустилась на подножку, попробовала выволочь женщину, не смогла. Сказала грубым от страха голосом:

— Эй! Расселся! Помоги давай!

Баклан, помедлив, вышел, они вдвоем вынули Настю, посадили на поваленный, светлеющий в лунном свете ствол пихты. Настю вырвало, потом она, скорчившись, легла на землю. Саша попробовала поднять ее, женщина простонала:

— Не тревожьте… Не могу я.

Портальский поселок светился совсем рядом, за поворотом дороги. Стояла тишина, лишь изредка лаяла собака.

— Чего делать будем? — нервно спросила Саша, превозмогая вдруг окативший ее страх. — Чего молчишь? Человек погибает, а ты? Нелюдь какой-то! Где такие берутся?

— В Москве живут! Не помнишь, билеты у «Художественного» продавал? На «Багдадского вора» по полсотни.

— Спекулировал?

— Зарабатывал.

— Много заработал?

— Пять лет. Правда, по-иному случаю. Ну что? Поехали? Больница рядом. А то она вот-вот окочурится, я гляжу. Отвечай тут. Муж есть, а я должен возиться.

— Муж в тайге, у него даже крыши над головой нет! Соображать надо. Ты филонишь, а он работает. Поехали… Давай подымем ее… И не строй из себя жестокого, ты же лучше, чем хочешь казаться, я уверена.

— Конечно, лучше! — охотно подтвердил Баклан.

В огромном дворе, огороженном деревянным, побеленным известкой забором, стояли рядами больничные бараки. Возле одного из них чернел грузовик. Саша и Баклан вышли из приемного покоя, сели в кабину. Машина тронулась и с завыванием, на предельной скорости, понеслась по серпантинам дороги.

— Не гони, спешить некуда уже! — опасливо и добрым голосам сказала Саша. — Слава богу, довезли живую. Нянечка говорит, хирург тут замечательный! — Помолчала, подождала, но Баклан, не отвечая, гнал машину. — Тихон Семеныч за Федором пошел, может, встретим. Объясним тогда, куда ее положили.

— Ну да! Пока еще он дойдет да пока заведет…

— Не гони.

— По друзьям соскучился.

— Спят давно… Не гони, свалимся!

Ближе к перевалу скорость сделалась предельной, какую только можно было выжать из старенького разбитого ЗИСа.

— С ума сходишь? — крикнула отчаянно Саша. — Не воображай из себя! Езжай один тогда, я пешком пойду! Встречу Тихона Семеныча и Федора, с ними вернусь. Выпусти! Останови…

— Зачем же?

Баклан резко крутанул руль, направляя грузовик к обрыву. Распахнул дверцу, прыгнул на посыпавшуюся дресву, покатился, скорчившись, защищая руками голову. Чуть правее, наращивая скорость, кувыркался по склону грузовик.

Баклан поднялся, отдышался мгновенно и, поколебавшись, стал спускаться туда, где остановил падение, ткнувшись в чащу деревьев, перевернувшийся вверх колесами ЗИС.

Пантелеев вырубкой прошел мимо невнятных силуэтов спящих механизмов к трепещущему желто-красному огоньку нодьи. Отыскал среди завернувшихся в полушубки, мертво и тяжко погруженных в небытие механизаторов Федора. Тот лежал в обнимку с молоденькой шоркой. Пантелеев пнул его ногой, пробормотав:

— Вот поганый кобель, и здесь нашел…

Федор разлепил глаза:

— Кто?.. Чо надо?

— Вставай!

— Кто это?.. Семеныч?.. Чо ты?

— Настю в больницу увезли.

— А… — Федор снова сомкнул веки. — Ланно…

Пантелеев опять пнул его, уже сильно.

— Вставай!

— Кто? Да ты чо, офонарел, мать твою?! Пошто прибежал ночь-полночь? Ты подерьгай цельный день рычаги, не побегишь, дак.

— Умирает Настя!

— А я чо? Загорожу?

— Вот человек! Ну ребятишки же там одни, мать увезли… Как же, ты что, Федор?

Проснулись и остальные. Чуприянов сел, потирая заросшее лицо, прислушался. Потом сказал зло:

— Да ты чо, на самом деле, алеха-воха, чо, не понимашь, ли чо? Умират баба-то твоя! Доездил!.. Вот, едрена-мать, непонятливый…

— А я чо, врач ли, чо ли? — тоном ниже сказал уже проснувшийся Федор и зевнул.

— Не врач, дак попрощаться надоть. Не по-людски все делашь, дак. Не работал бы как зверь — погнал бы в три шеи кобелину… Езжай щас в больницу. У моей бабы есь деньжата, придерживат на черный день. Забери! Передай — я велел. Соседи, дак…

Федор встал, хмуро приходя в себя, обулся. Потом зашагал за Пантелеевым. Долго шли молча, наконец Пантелеев сказал с сердцем:

— Умрет Настя, твой грех, твоя вина, Федор. Не хотел я раньше в твои семейные дела влазить, да зря, выходит. Так ее все в поселке жалеют. А молчали! Не надо бы молчать-то?..

— Говорили бы ей, я чо? Чо я ей исделал-то? Да я в доме том и не жил, щитай! В командировках все.

— Ну!.. Ты знаешь, и я знаю. Поздно. На твоей совести ее смерть.

— Да ты ее чо хоронишь-то раньше время? Баба! Где мужик давно бы поме́р, баба выживет! Кошки! Ты у сея ковырни внутре? А оне? Чо их жалеть-то, их так бог создал.

— Зверь ты, выходит… У Насти рак, я так понимаю, говорить не хотел. А рак — он от мыслей тяжелых родится… Вот и выходит, ты убийца ей!

— Ты, Семеныч, все жа осторожней говори… — с угрозой поглядел Федор. — Ить я и обижусь! Чо я сделал-то ей? Объясни, ежели знашь? Бил, есь не давал? Ну?

— И бил тоже… по пьянке. Думаешь, не слыхали люди? Слезы ее не отмолить тебе! Пьянствовал, по бабам таскался.

— Эвона! Да кто в молодые-те годы без этого живет? Ты больной, тебе нельзя, дак другим не заказывай! Это нормально. Постарею, сам угомонюсь!

…Поселок спал, только окошко в половине щитового барака, где жила семья Федора, тускло светилось. Горела керосиновая лампа. Ночью движок не работал, электричества не было.

Федор, с ходу добежав до калитки, взлетел на крыльцо и, вдруг оробев перед чем-то впервые в жизни, остановился. Медленно отворил дверь, прошел в дом.

— А-а-а! — надрывно кричал в зыбке меньшой. Ленька с осунувшимся измученным лицом тряс зыбку, Маша одетая спала ничком на родительской неразобранной постели, свесив грязную ручку.

Ленька вскинулся было с надеждой, когда дверь отворилась, но, увидев отца, снова опустил голову.

Федор шагнул к зыбке, задержав ее за край, проследил за сжимающимся в усталых судорогах тельцем. Глаза сожмурены, кулачки поднимаются и опускаются в такт крику.

— Чево орет? — хмуро спросил он, избегая встречаться глазами с сыном.

— Сиську выплакивает… Не отняла его еще мамка-та.

Хлопнула дверь, вошла жена Чуприянова Поля.

— Не желат и не желат коровьего молока, — сказала она. — Животешку ли чо ему с ево пучит? Не подкармливала его Настя, мал, думала, дак… — Помолчала, покачала головой, послушав заходящийся хрип младенца, заключила: — Видать, помрет. И то, мал ешшо, куды без матери?

Губы Леньки задрожали, он враждебно глянул на соседку, потом с какой-то требовательной надеждой посмотрел на отца. И под этим всегда смущавшим его взглядом сына Федор вдруг почувствовал себя обязанным что-то делать. Вынул из зыбки, из мокрых тряпок орущего младенца, подержал неловко на весу, оглянулся, ища, во что бы завернуть. Сдернул с веревки чистый утиральник, накинул на скрюченные голые ножки. Распахнул просаленную соляром телогрейку, сунул обмякшее тельце к теплу, к груди. Ребенок замолк и начал жадно искать ртом, выворачивая головку.

— Дай-кося бутылку ему, — сказала Поля и подала со стола четвертинку с соской. — Может, поест омманным путем, дак.

Маленькие полопавшиеся губы нашли соску и брезгливо вытолкнули ее. Потом нашли еще раз, потянули, потянули снова. Молоко в четвертинке булькало, убывая, крошечные пальцы шарили по рубахе.

— А ты расстегни, расстегни рубаху-ту! — свистящим заговорщицким шепотом посоветовала Поля. — Пущай он за голо тело подержится, соскучал небось, дак…

Федор расстегнул рубаху, мокрые холодные пальчики скользнули по груди, ощупали гладкое безволосое тело и успокоились, доверчиво прижавшись, обманывая себя. Губы еще сосали, а глаза уже были плотно закрыты, он спал, посасывая, всхлипывая и вздрагивая во сне…

— К Насте поедешь? — спросила Поля.

Федор молча кивнул, прислушиваясь к себе. Что-то шевельнулось в нем в то мгновение, когда холодные пальчики сына коснулись его тела, согрелись его теплом.

— Принесла я денег, вот тут все. Триста рублей. На перьво время хватит, дак… Ты не жалей, покупай там всякого разного. Я еще иде займу, пришлю, дак…