Федор, избегая называть сына по имени и встречаться с ним глазами, сказал:

— Собери живо какие есть тряпки, да молока литру сунь в сумку. Ну, и мне хлеба и шматок сала положь. Я его в больницу к матери возьму.

— Ну, правильно! — поддержала Поля. — У ей небось за малого сердце болит, а тут увидит, дак, и спокойней.

Ленька собрал с веревки сухие пеленки, протянул отцу.

— Заверни. Мамка ругат за утиральники.

— Не заругат, дак, ниче… Пригляди за ими, Поля, я заплачу. И за коровой.

— Пригляжу, — без охоты пообещала Поля. — У меня хозяйсво, сам знашь, и энтих поболе твово, четверо… Пригляжу маненько. У тебя Ленька хозяин, сам управится… Ниче…

Федор и Пантелеев сидели в дежурке приемного покоя больницы.

— Завтра зайди. Ночью — что?.. — говорила Федору немолодая сестра. — В хирургический положили, нынче сам Сергей Александрович дежурит, главный врач. Может, сейчас прооперирует, может, на обследование оставит! Без нас с тобой решат. Иди в заезжую, перебудь. Ребенка не мучай.

— Дождусь! — упрямо мотнул головой Федор. Он сидел в углу дежурки на табурете, прижимая спящего Ванятку.

— Ну, ладно… Схожу узнаю, может, Сергей Александрович решил что… — сжалилась вдруг медсестра.

Вышла.

— Это не ваша девушка была с ей? — спросила нянечка, мывшая полы. — Рыженькая така, с челочкой?

— Саша? — кивнул Пантелеев. — От СМП сопровождать посылали, где она? Думали, встретим машину, нет. Разминулись.

— Час назад и ее привезли… — отвечала после значительной паузы нянечка. — Эта перед смертью, а та еще хуже…

— Да нет! Саша? — удивленно переспросил Пантелеев. — Что случиться-то могло? Здоровая, молодая.

— Да кто знат, — нянечка медлила, словно не решаясь рассказывать. — Чудной прямо случа́й… Возвращался от тунельщиков «козлик» с Западного портала, механика и слесарей вез с аварии. До перевала поднялись, что такое? Глядят — грузовичок кверху тормой. Кинулись шофера спасать. А шофера нет. Кабина гармошкой — эту деушку еле выволокли.

— Жива? — спросил Пантелеев.

— Сильно помяло. В хирургический тоже поло́жили… Вроде как без надежды.

— Поверить невозможно! В милицию сообщили?

— Этого я вам не скажу. Чего не знаю, того не знаю.

— Строймастер новая? — спросил Федор. — Не повезло девчонке…

— Поверить невозможно! — повторил Пантелеев. — Одну спасали, другую угробили. Федор, а?

Тут вошла медсестра. Федор, побледнев, воззрился на нее, не ответил.

— Вы муж этой женщины? — зачем-то уточнила та, обращаясь к Федору.

Он медлил испуганно, ответил Пантелеев:

— Привезли с желудочным кровотечением которую?

— Ну да.

— Муж он ей.

Медсестра отвела глаза.

— Ну — рак. Разрезали и зашили… Все внутри оплел. — Вздохнула. — Что сидеть, идите. Завтра с утра придешь. Все равно сейчас наркоз отходит. Без памяти, но жива пока.

— А девушка эта, — спросил Пантелеев. — После аварии которую привезли?

— В операционной… Под сомнением тоже…

В комнате мужского общежития мрачные блатные ели вареную в мундирах картошку, макая в соль, горкой насыпанную посередке стола. Початый мешок с картошкой стоял у стены. Каргопольцев, полулежа на своей койке, лениво тянул старую песню:

Сорвав крючок с двери, кинув дверь нараспашку, вошел Резунов, сопровождаемый Пантелеевым и еще двумя плотниками.

Остановились возле дверей. Резунов прошел к столу.

— Урки? Поговорим?

Каргопольцев поднялся.

— Сиди, где сидишь! Все. Лафа окончилась. Ясно?

— Это почему? — поинтересовался Фиксатый. — Живем тихо, никому не мешаем.

— Пока тихо жили, вас не трогали.

— Картошку у девчат уперли! — сказал плотник.

— Они сами поделились.

— Уперли, — подтвердил Резунов. — А основное… Афиша? Ты где, птенчик? Зернышки клюешь, зобок набиваешь? Баклан строймастера тебе проиграл? Ну, что глазки опустил? Кивни головкой? Тебе. Умница. Не дергайся, с тобой ясно. Так. Распоряжение мое такое, Каргопольцев… Картошку отдадите, где взяли. За сожранное заплатите. Идите вон с мужиками на лесосеку, и чтобы работать, не филонить. Пантелеева назначаю к вам бригадиром, ты разжалован.

— Почему? Я тоже интересуюсь? — спросил Каргопольцев.

Пантелеев выговорил с ненавистью, медленно цедя сквозь зубы:

— Потому что кайф кончился, дядя! Началась эпоха дуридзелей!

— Подробности потом, — уточнил Резунов, — сейчас некогда.

— Работать! Грибоеды! — Пантелеев выдернул финку, торчащую в центре стола. — Фартовый ножик, пригодится лучину щепать. — Скомандовал: — Встать! Инструмент берите, и — ноги в руки! Я на фронте «языков» брал. Поняли? Никакой бузы! Пахан, е мое… Я тебе еще… Я тебя самого убью за Сашеньку!

Блатные понимающе переглянулись.

— Жива? — вдруг изменившимся голосом спросил Каргопольцев.

— То не ваша печаль! Афиша, ты пойдешь со мной, — сказал Резунов. — Не бери веревки, ничего не бери, я тороплюсь. Тихон, чтобы пот с них лил ручьями! Все.

— Красный выжму…

Афиша в одном пиджаке вприпрыжку бежал впереди Резунова по дороге, ведущей на перевал. Резунов с ружьем. От поселка они отошли уже на несколько километров. Афиша выбился из сил так, что то и дело падал. Резунов поднимал его ударом сапога.

— А ну, рви вперед на полусогнутых! Пропил сердечко, дышишь? Гад!

— Я не могу больше, бугор! Пожалей!

— Вы девчонку пожалели? Усек? Все понял? Или еще я должен объяснять? Дыбай! Бегом, сволочь! Иди! И в поселок не вертайся… У нас медведь — прокурор, мужички шутить не любят.

Афиша с трудом поднялся, пошел, неуверенно оглядываясь. Резунов смотрел. Темнело, мороз напрягся градусов до двадцати, сыпанул реденький острый снежок. Нежно потрескивали стволы лиственниц в тайге. Афиша уже не шел, а снова бежал стремглав, точно его догоняли. Резунов смотрел.

В небольшой, на шесть коек, палате, куда вошел Федор, держа под накинутым на плечи халатом Ванятку, лежали одни тяжелые, те, кто находится между жизнью и смертью.

Сестра подвела Федора к одной из коек, указала на табурет.

— Садитесь вот…

Федор сел, с охватившей его жутью разглядывая желтое, с заострившимся носом и сухим следом крови в уголках рта, страшное лицо жены.

— Постарела как… — сказал он растерянно. — Ей же двадцать восемь лет, я помню! А глядит на сорок…

— Пробежала свое… — согласилась сестра.

Федор посадил на колени Ванятку, высвободив из одеяльца ручки. Сын покачивался, гулил, оглядывая незнакомое. Настя вдруг открыла глаза.

— Это я приехал, — наклонился к ней Федор. — Вот. Мало́го привез.

Настя моргнула — то ли просто, то ли чтобы дать понять, что поняла.

— Ты лежи, не думай ни о чем, поправляйся! — стал лгать Федор, стыдясь и ужасаясь почему-то этой лжи. — Я в поселок работать переведусь, справимся без тебя пока. Поля помогат, дак…

— В детдом их отдай… — прошептала Настя и снова закрыла глаза. — Мало́го в приют отвези… Замучашь ты их…

— Управимся, ниче… — тоже негромко сказал Федор и произнес неожиданно для себя: — Прости меня, Настенька…

Настя не ответила, не шевельнулась даже.

Саша, лежавшая на соседней койке, открыла глаза, увидела Федора, но не осознала, что это он, снова упала в забытье.

Федор тоже не узнал ее, замотанную бинтами. Да и не до нее ему сейчас было.

Луч зимнего солнца скользнул по пустой Настиной койке, осветил лицо Саши. Она открыла глаза, соображая, что с ней, медленно высвободила здоровую руку и потрогала забинтованную голову, лицо. Коснулась ежика остриженных волос, резко повернулась на спину, застонала от боли.

Подошла нянечка, протиравшая шваброй пол.

— Ты что, касатка? Очнулась? Не дерьгайся сильно, разбредишь опять рану…

— Дайте зеркало?

— Успешь… Рано ешшо красой любоваться, обживись сперва.

— Остригли меня?

— Остригли, дак и што? Обрастут к лету… Слиплись от кровишши волосья у тея, и остригли. Аккурат в мое дежурство привезли, я мыла тея и остригла.

Саша молча заплакала, закрыв глаза.

— Нашла об дерьме слезы лить! Вона, котору привезли с тобой, уж на кладбишше, а ты — волоса!

Саша дернулась, собираясь сесть.

— Настя? Настя умерла?

И снова легла: боль пронзила до беспамятства.