Федор ходил по комнате заезжей между койками, заправленными конвертиками байковых вытертых одеял. Ванятка лежал распеленутый на его койке, играя ножками, тянул то одну, то другую в рот.

За столом ужинали два транзитных шофера. Обстоятельно, со вкусом ели хлеб с маслом, копченых омулей, консервы. Пили водку не жадно, не торопясь, тоже со вкусом. Один окликнул Федора:

— Мужик?

— Чево?

— Ты што мелькаешь? Себе не надоел?

— Ну.

— Иди на, выпей стакан, в рот те жареный петух! Аккурат угомонишься…

— Мерси. Я свое на нонешний день допил. Чо дальше жись покажет.

Тогда включился и другой шофер:

— Ты што такой сурьезный, мать твою?

— У тея жена умрет, будешь сурьезный?

Шофера гоготнули:

— Перьвый момент — да.

— И я так щитал — перьвый момент. Отчепитесь, мать вашу, дак…

Шофера отцепились.

Федор подошел к койке и остановился, разглядывая сына с жалостью и недоумением. Ребенок, почувствовав, что на него смотрят, перестал качать руками, затих. Потом закинул головку и, найдя знакомое лицо, улыбнулся.

Улыбнулся в ответ и Федор, и спазма сжала вдруг ему горло.

— Милый ты мой! — прошептал он, слыша, как непривычно влажнеют глаза. — Милый ты мой… — повторил он слова, которые всерьез произносил впервые в жизни.

Домой Федор вернулся на другой день после похорон. Пол в избе был чисто вымыт, половики вытрясены и лежали стопкой перед дверью. Топилась плита. На столе стояла кринка с теплым еще молоком, Настина косынка лежала рядом, аккуратно свернутая.

Маша сидела у стола, чистила картошку. Улыбнулась робко.

— Приехали?

— Приехал, дак…

Со двора вошел Ленька в лыжном стареньком костюме, залатанном на коленях, в пальтишке нараспашку. Раздевшись, он по-хозяйски вымыл под умывальником руки, прошел в комнату и тут увидел отца.

— Чего не уберешь? — спросил Федор, показав на косынку. — Убери в комод.

— Я корову в ней дою. Не подпускат так-ту…

Ленька внимательно взглянул на отца, положил на стол большую не по росту кисть руки и, опустив голову, затеребил косынку.

— Умерла мамка? — спросил он погодя, с робкой надеждой в голосе.

— Умерла…

Федор положил спящего Ванятку в зыбку, сел на лавку возле печки, закурил. Ленька быстро отвернулся и выбежал из избы.

— К вам тетя Поля часто заходит?

— Когда заходит… — отозвалась Маша и улыбнулась опять, покосившись из-под падающих на глаза рыженьких волос. — Завчора была. Пряников принесла, масла, сахару. Получку Леньке дала.

— Зарплату привезли, значит… Хорошо… Обед Поля вам готовила?..

— Не, мы сами… Картошки свари́м, омуль у нас есь, дак… Пообедать с нами?

— Ежели хозяйка приглашат, отчево не пообедать! — забывшись, вдруг почти весело сказал Федор, разглядывая с приязнью дочь, думая о том, что будет хорошенькой.

— Чево, Ленька и корову доит?

— Умет, дак…

Закипел на плите чайник, Маша крикнула:

— Ленька, чайник скипел!

— Я сыму, не кричи, Ванятку разбудишь…

Федор снял чайник, поставил на пол рядом с плитой.

— Ты што, батя! — Маша всплеснула руками. — Вона подставка на столе! Споткнешься, ноги сваришь… — И замахнулась на кошку, запрыгнувшую на стол: — Ишь кака-ая… Наплевать на тея…

Вернулся Ленька с наплаканными красными глазами, заглянул в плиту, сказал хмуро:

— Чево пропустили-то! Отойти нельзя, дак…

Вечером за небогато, на скорую руку собранным поминальным столом собрались соседи. Пришли Пантелеев и Чуприянов с женами, Мария Ивановна и Анастасия Филипповна, позже забежали Талгат и Резунов. Федор ничего не ел и не пил, курил молча. Шел, как и положено, разговор о Насте.

— Дробна была бабенка, тонка — в чем душа… И приехала така, я же помню…

— А быстра, старательна, чуть што — совьется и понеслась.

— Дасть, чо ни попросишь. До грамма! Сама не съисть, дасть.

— Интеллигентность в ней была, хотя и образования систематического не получила.

— Ой, Настенька, Настенька, — завела Мария Ивановна традиционное причитание. — Дак и што ж ты исделала, бедная, на кого ж ты малых детишков покинула, ой мы жа не ждали не гадали, любили тебя, привечали… И Алю бедную тоже вон как обидели за ее доброту, за учасье, может, и в живых уже нету…

Женщины заплакали. Пантелеев хлопнул рукой по столу.

— Ну! И довольно. Помянули, все! Неча им сердце надрывать. — Он кивнул на Леньку с Машей и соседскую ребятню, забравшихся на постель с ногами. — Думать все же надо…

— Пущай поплачут, — сказал Чуприянов. — Это чо, Семеныч, мать-то не оплакать, ли чо? Другой ить не будет! Серче, ить оно жить должно, живое, дак…

— Наплачутся еще… Как с ними быть, решать надо. Вот это серьезный вопрос на данный момент.

Все промолчали, переглянулись.

— Вот что, Федор, — продолжал Пантелеев. — Мы с Ниной посоветовались и решили, маленького можем взять. Школа через дом, Нина и во время уроков справится забежать, посмотреть, покормить. Своих у нас нет, Нина молодая еще… Сын будет нам Ванюшка…

Федор молчал.

— Ить и мы говорили, взять меньшого, — сказал Чуприянов. — Ежели ты сумлеваешься, у Семеныча своих не было, не умет с маненькими вестись, дак… Не здоровый опять же он. А у нас, сам знашь, четверо. Вырастет с ими, как грибок. Со старшими легше, хошь при себе оставь, хошь в приют, дак…

— Отдай, Федя, — поддержала мужа Поля. — Мало́го не поднять тебе. Пестовать лучшей родного стану, я ить с им займалась тут…

— Да вы какой глупости такой болтаете? — махнул рукой захмелевший Талгат. — Какой такой по одному рассовывать? Он их гамузом лучше в приют сдаст!

— Правильно, — поддержал Резунов. — Лучше сразу, чем больное тянуть. Знаем мы Федора, нагляделись на его художества. Не работал бы, так… Не хватало детей загубить! Надо отдать в детдом. Тяжело, но разумно.

— Маненького-то жаль, — сказала Мария Ивановна. — Я бы тоже взяла, да куды в обчежитии, дак…

— Батя! — крикнула вдруг Маша. — Батя, миленький! Не отдавай Ванятку, мало́й он! И нас не отдавай!

Она кинулась к Федору и обхватила его руками за шею.

— Ну… хватит! — Федор поднялся, поддерживая дочь одной рукой. — Посудачили, и будет. Детя́м спать пора, и я устал, с похорон, дак, не со свадьбы… Разберемся меж собой, ниче… — Помолчал, слушая себя. — Кому их отдам? Мои, со мной и будут.

— Твое право, — сказал Пантелеев. — Но зря… Несерьезно ты. Вгорячах.

— Поглядим.

Женщины стали убирать со стола. Федор пересел на лавку к печке, придерживая одной рукой прильнувшую к нему Машу. От рыжей головенки пахло молоком и еще родным Настиным запахом.

— Тогда тебе няньку надо, — сказал Резунов. — Не дома с ними кашу варить — механизаторы у меня счетные! Женщины, задание вам, поговорите там между собой, может согласится какая…

— И я, объясните, не обижу! — вдруг горячо пообещал Федор. — Лишь бы детя́м было хорошо. Обработаю! Бабьи дела — это мне незнакомо, сами понимаете, дак… А вкалывать стану, как зверь! Пущай живут сыты, обуты… Ни грамма ни в чем нуждаться не будут — как мне жить!

Анастасия Филипповна, весь вечер просидевшая молча, вдруг сказала:

— А чо? Я бы пошла, дак… Наймешь ли, чо ли, хозяин?..

— Дак и што… — смутился вдруг Федор под ее пристальным, странным взглядом. — Чо не нанять-то, раз сама хошь? Знашь ить, на што идешь, дети. Я-то на просеке. Выходной ежли, дак… Дров наготовлю, с коровой, по хозяйству чо надо будет… А там соображашь, женщина, дак…

— Завтра и приду! — решительно сказала Анастасия Филипповна.

— К Але хотели наведаться, — напомнила Мария Ивановна недовольно. — Ежели живая.

— Онна проведашь. Тут тоже сиротство, дак… С завтрева и приступаю к своим почетным обязанностям!

Анастасия Филипповна посмотрела на Машу, задремавшую на плече у отца, на Леньку, волчонком поглядывающего из угла, вздохнула коротко, непонятно, подошла к зыбке.

— Сладкий экий парнишка… Полненький… — произнесла она довольно. — Прямо Едик!..

— Иваном его зовут! — поправил Федор.

— Болташь чево попало! — подхватила обиженная на подругу Мария Ивановна. — И зря ты это, Настя… Знашь ведь сея…

— Ты, винно, больше меня знашь! — Анастасия Филипповна взяла Ванюшку на руки, вдохнула сладко забытый детский запах.

— А ведь ты и правда — Настя! — удивился Резунов. — Значит, судьба. Давай, Настасья Филипповна, бери дом в свои руки. Благородное дело.