— Да нет, Баклан меня раньше еще проиграл. Все равно бы.

— Што ж Тихона не упредила? Он убиватся сильно: своими руками на смерть послал, можно сказать.

— Застеснялась. Да и не верила: как живого человека всерьез проиграть можно?

— Это так.

Они помолчали, глядя друг на друга. Федор сильно изменился за эти недели: посерьезнел, постарел. Саше не верилось, что это тот самый мужик — веселый, лихой, полупьяный, — целовавший ее в гостинице.

— Остригли тея, — с сожалением заметил Федор. — Больно мне косички твои нравились. Аккуратненько, строго.

— Отрастут, — вспыхнула горько Саша. — Слиплись от крови, ничего не поделаешь.

— Такую страсть перенесла! — посочувствовал Федор. — Я всю войну прошел, ни разу не задело. А тебе вон как не повезло. Маме-то не написала? Огорчать не хотишь?

— Мачеха у меня.

— Вот как. А отец?

— На фронте погиб.

— Сирота ты, выходит. Не думал.

Федор замолчал. Молчала и Саша, полная благодарности за жалость и сочувствие: жизнь не очень баловала ее этим.

— Ить я за чем приехал, — трудно начал Федор. — Ты понимашь… — помолчал. — Думал я это время все, как Настю схоронил. — Усмехнулся: — Башка-то тупая, думать не приучена, оннако думал. Такое у меня положение получатся… Хошь не хошь, надо жениться. Детям мать нужна, што нянька! Да и мне жена необходима, пущай уму-разуму учит. А то опять дурь в голову зайдет, загуляю… Недолго…

Саша молчала, с ужасом и счастьем понимая, куда он клонит.

— Решил я тебя посватать. А? Ты как? Мне нравится: сурьезная ты, начитанная, характер сурьезный. Думаю, приберешь к рукам меня да и ребятишков, хотя Ленька упрямый бес. Молодая ты, конешно, для троих, но захотишь — справишься. Обчих еще народим. — Федор усмехнулся. — Это я тее гарантирую. — Помолчал, ожидая ответа. — Чево молчишь? Застеснялась, што ль? Так хоть кивни, я пойму. А взамуж пора уж тее. Засиделась. И дело это сезонное: беруть, надо идтить. Женихов в поселке лучшей меня нет. Дети, конешно, но это не помеха, вырастут: тайга, приволье. Я тее обещаю: жить будешь вон так! Работать стану, как зверь, но все у нас будет. Одежку тее справим, не как приехала. Дома-то ты, видать, небогато жила, не набалована. Это тоже в твою пользу. Купим пальто с лисой, платье шерстяное, шелковое, туфли на каблучке, ботики высокие… Пимы беленькие на зиму. Нравится мне, когда баба чистенько ходит. Косички опять отрастим. Соболя на шапочку добуду… — Федор усмехнулся, протянул руку, дотронулся до Сашиной щеки: — Вона глаза у тея зеленые, оказывается… Как у Маньки моей… Ну? Чево молчишь?

Саша несмело перехватила его руку — пронзило ее как током. Федор наклонился, поцеловал. Саша отстранилась, покачала головой.

— Нет. Не смогу я, Федя.

— Нет? Што так?

— Ну… Не объяснишь. Во-первых, не умею я с детьми. Не получается. И работать мне хочется как следует, зря, что ли, институт с таким трудом кончила? За тебя идти — все бросить надо. Не работать. Корова, поросенок, дети. Да ты что!

Саша поежилась, усмехнулась даже, представив себя в центре этого хозяйства.

— Жаль. — Федор долго молчал, прежде чем произнес это. — Я, честно сказать, ращитывал. Ну, извини тогда… Подумай, однако. Я не гордый, не обижаюсь.

Саша в кабине ЗИСа возвращалась на Бискамжу по серпантинам дороги через перевал. Долго она провалялась в больнице: период мрака и короткого дня кончился, играло солнышко, стучали топоры на домах и на просеке. Тукала пилорама, работал движок. В небо тянулись дымы из труб.

«Зисок» проскочил мимо дома Мельниковых, но Саша увидела, что Федор с Ленькой возле сарая пилят дрова. Федор распрямился, проводил взглядом «зисок», разглядел Сашу. Та быстро отвернулась.

Федор постоял, размышляя о чем-то, потом поднял толстенный чурбак, который они с Ленькой с грехом пополам почти допилили до конца, бросил о другой — чурбак расскочился на части.

— Покурим, вижу, умаялся ты.

— Не. Я жилистый.

Ленька сплюнул лихо, подпрыгнув, сел на козлы. Федор опустился на чурбак, закурил. Опять долго думал о чем-то, затем спросил:

— Ты чо ли с ребятами ни с кем дружбу не водишь? Гляжу, один да один все…

— Вожу… Васька да Колька Чуприяновы… Митька… В поселке много пацанов.

— Играть тебе с ними мало приходится? По хозяйству занимашься? Пока мамка болела, привык, дак?

— Играю теперь. Пускат Филипповна. Говорит, иди с глаз на улицу.

— Дак и иди… Неужто с ей бабничать!

— Не. Не хожу я.

— Чо так?

— Ну… — Ленька замялся, потом выпалил: — Не люблю, когда она Ванятку Едиком кличет!

Федор поглядел, соображая.

— Мне, правду сказать, тоже не ндравится. Скажу нынче про ето.

В избе Анастасия Филипповна сердито грохала чугунами на шестке. Пахло пирогами, вкусным обедом, дымилось в корыте белье, вываленное из бака.

Валентина тетешкала Ванятку, тот пускал пузыри, агукал, хлопая в ладоши. Сима грызла кедровые орехи, поглядывая на дверь, сорила шелуху на пол.

Вошел Федор, следом Ленька, разделись и разулись у дверей. Девушки оживились. Валентина начала пуще тетешкать Ванятку, зарываясь лицом в его голый животишко, тот хохотал, хлопал Валентину по щекам. Она то и дело взглядывала на Федора.

Сима, хихикнув, стала дразниться:

— Ленечка, эй! Лепешки пришел пекчи? Он у вас хорошие лепешки пекет, Федор Демидыч!

— Дура! — буркнул Ленька.

— Хозяин, — оказал Федор, похлопав сына по спине, тот передернул плечами. — Все умет…

— Обедать, ли чо? — неприветливо спросила Анастасия Филипповна. — Манька иде-то гонят с темна до темна, не на́йдешь. Симка! — заругалась она. — Ты што ж исделала, курва эдакая! Я скребу-мою, а ты — на́ вота! Шелухи пол-избы насорила! Бери голик да смети, не то я тее… Крепосных тут нету.

Сима опять захихикала, взяла веник и начала сметать скорлупки в подпечье. Валентина неотрывно воззрилась на Федора.

— И мотайте отседова! Навадились, как хозяин в дом — и оне тута! Продыху от вас нету. Отдай парня, неча ево мять! Едик, Едик! Иди к мамке!

Она забрала младенца из рук Валентины. Та, оглянувшись на Федора, снова хихикнула, он машинально осклабился ухажерски, но тут же посерьезнел.

— Идите-ка, девушки-красавицы, погуляйте. Ежели заняться нечем, дрова вон поколите, мы напилили с Алексеем. А тут и без вас хватат!

Когда Сима с Валей вышли, сказал, нажимая на голос:

— Филипповна, не зови больше парнишку собачьим именем! Назвала его покойница Иваном, не нам перезывать!

Анастасия Филипповна замерла на мгновение с Ваняткой на руках, метнула на Леньку взгляд, сунула младенца в зыбку.

— Дак и займись! Я к Поле пойду. Рыбы спрошу соленой, она в Нанхчул, в мага́зин ездила, дак…

— Лыжи спроси, я в сараешке у их углядел, маненьки. Колькины, ли чо? Я бы для Леньки откупил, мы завтрева с им на охоту собирамся. Свежатины какой добыть. Надоела солонина.

— Куды ево ташшить! Обморозится! И мне от парнишки не отойтить будет.

— Один день обойдесси.

Анастасия Филипповна вышла, швырнув сильно дверью, а Федор, стеснявшийся при ней, подошел к зыбке, двинул табуреткой, позвал:

— Сынок? Ванятка?

Ваня замер, уцепившись за край зыбки, и глядел на отца с таким напряжением, что откинутая головенка покачивалась. Наконец он улыбнулся, показав четыре белых зубка — два сверху, два снизу, — вопросительно оказал:

— Ха?

— Не узнал, небось? — смущенно полуспросил Федор.

— Узнал, — Ленька подошел к зыбке и, поглаживая Ваню по большой, с двумя макушками, голове, удовлетворенно произнес: — Все понимат… А ее он не любит вовсе. Так, занимается…

Швырнув дверь нараспашку, ввалилась Маша, с ног до головы вывалянная в снегу, растрепанная, румяная. Покосилась на отца и Леньку, цопнула с противня пирог и подалась назад. Ленька сердито крикнул:

— Манька! Положь пирог… Кому сказал, положь!

— Тебе жалко, дак… — заныла та капризно.

— Жалко вот, обедать будем. Раздевайся, не пойдешь никуда, с малым займесси… Позорница, гоня́т и гоня́т идето, не на́йдешь ее! Иде была?

— На горке, — пробурчала Маша, но стала раздеваться, обиженно сопя.

— Не делат ниче по дому! — пожаловался Ленька отцу. — Ни грамма не помогат! Барыня кака…

Федор не посмел ничего сказать, гмыкнул лишь полувопросительно.

Едва Федор встал, перешагнув через спящих детей, начал одеваться, поднялась Ленькина голова: