К твоим ногам.

К твоим лугам

и к весям.

К садам

и городам

в рассвете дня.

Ты хочешь,

повторю тебе как песню:

Болгария,

ты в сердце у меня! —

Святыней Шипки, каменным Алёшей,

Который не дожил,

недолюбил,

Всей памятью, наивной и хорошей,

О сохраненье праведных могил,

Доверием,

которое — основа

Столетней дружбы,

братского огня.

Рождается восторженное слово:

Болгария,

ты в сердце у меня!

Твоих людей

доверчивый характер,

Парней

неторопливый говорок

И впрок

поток

радушия на тракте,

На перекрёстке хоженых дорог.

Твоих красавиц

выдержка простая,

Смолистость глаз,

что прячутся, маня.

И я, как о возлюбленной, вздыхаю:

Болгария,

ты в сердце у меня.

И, может быть,

славянское начало

Сумела ты

сквозь годы пронести

Лишь для того,

чтоб ныне повстречала

В грядущее совместные пути.

И в нашей жизни,

слишком быстротечной,

Где многое приходится менять,

Уверен я —

останешься навечно,

Болгария,

ты в сердце у меня!

МНЕ КАЖЕТСЯ ПОРОЙ

Милену Маринову

Мне кажется порой,

что слишком мало

Наш путь

великим прошлым озарён.

Как часто нам

глубин недоставало,

Чтоб ощутить

живую связь времён.

Мне кажется порой,

мой друг болгарин

Душой напоминает волгаря.

Прямой, открытый,

добродушный парень,

Он близок мне по сути...

И не зря.

Не потому ль,

что раньше слишком долго

В едином русле

наша жизнь текла.

Прародиной

для нас служила Волга,

Хватило надолго её тепла.

Мне кажется,

нас где-то оболгали,

Сказав,

что в прошлом враждовать могли.

Не от обиды волжские булгаре,

А от размаха

в дальний край ушли.

И увели с собой

степных красавиц,

Славянского характера черты

И — всем народам,

может быть, на зависть —

Доверчивую силу простоты.

Мне кажется,

склоняясь над бумагой,

Я словно чувствую

у своего плеча:

Как два доброжелательные мага,

Склонились рядом

два бородача.

Торжественны,

умны, голубооки.

Их мудрая и добрая душа

Руководит,

не обгоняя строки,

Движеньем моего карандаша.

Ведь это два болгарских летописца,

Придя обратно

к волжским берегам,

В кириллицу сумевши воплотиться,

Нас азбуке учили по слогам.

Так крепла связь времён.

В своей основе

Она жива

как вечный крик души.

Во мне звучит

далёкий голос крови —

Он говорит...

Попробуй заглуши!

ЛЕГЕНДА О КАПИТАНЕ БУРАГО

Храбрых хранит отвага —

Попробуй

расстанься с ней!

Двенадцатый час Бураго

В реку гонит коней.

А речка,

хоть не глубока,

Но холод февральских вод

По мановенью ока

Коней берёт

в оборот.

Лошади стынут...

И право,

Как ни хлестай,

ни ори,

Вот-вот замрёт переправа —

Её держать до зари.

— Налить лошадям хмельного! —

Командует капитан.

И пьяные кони снова —

В речку,

как в океан,

И кружится та хмельная,

Ледовая карусель,

До самой зари не зная,

Где отдых

и где постель.

И только когда у флага

Последний солдат прошагал,

Докладывает Бураго:

— Сделано,

генерал!—

Отчаянно сверкнув глазами,—

Истинный дьявол на вид,—

Он новых ждёт приказаний...

А генерал говорит:

— Спасибо за службу,

братцы!

И ежели правду сказать,

За дело по-вашему взяться —

Пора бы и Пловдив взять! —

...Не ветры всадников сдули —

На пьяных конях,

под хмельком,

На Пловдив они рванули,

Турки от них —

бегом.

Храбрых хранит отвага.

От пули заворожён,

Врывается в город Бураго.

За ним —

боевой эскадрон.

Внезапным напором вспорот

Под крики со всех концов,

Без крови захвачен город

Горсточкой храбрецов.

На площади,

над котлами,

Где турки готовили пир,

Полощется русское знамя —

Под ним сидит командир.

Он пьёт по второму разу.

Диктует срочный доклад:

— Пишите,

согласно приказу,

Указанный город взят!

...Храбрых отвага красит.

Эх, мне бы,

дай только срок,

К тебе

на хмельном пегасе

Вот так

заскочить на часок!

ТРУБИТ ГОРНИСТ

Трубит горнист на Краковском костёле.

Он так трубит, что кажется, сейчас

С горячих губ густые капли крови

Сорвутся на мундштук.

Который час

Трубит горнист.

Который год подряд.

Давно то было...

С пограничной башни

Он вдаль глядел.

И вдруг он затрубил...

И в грудь стрела —

Коварен враг вчерашний.

Горнист трубил — и враг его убил.

Но в память той тревоги неустанной

Звучит труба с костёла каждый час

Уже века...

Я спрашиваю вас:

Друзья мои,

неужто вам не странно,

Что слишком скоро забываем мы

Раненья прежних лет,

прошедшие напасти...

Что слишком быстро временное счастье

В нас усыпляет память...

И, увы,

Разбуженная совесть не трубит

Напоминаньем горечи обид!

Краков

СТАРИК

Он тихо плачет,

молча утираясь

Дешёвеньким разглаженным платком,

Весь порт накрыв от края и до края,

Звучит мотив...

А он ведь так знаком!

Над свечками стамбульских минаретов,

Над тесной бухтой сине-золотой,

Могучим русским голосом согретый,

Летит мотив,

наивный и простой:

«Что стоишь, качаясь,

Тонкая рябина»,—

Над осенней бухтой,

Тесной и старинной...

Он тихо плачет,

старчески скрывая

Обидную усталую слезу.

Трясутся руки,

голова седая,

Бельмо на полувыцветшем глазу...

Он смутно помнит запахи России,

Её леса,

и жаворонков трель

Над полем ржи,

и дали голубые,

И снегом отороченную ель,

Осеннюю калёную рябину,

На беспредельной Волге города...

Он тихо плачет,

опуская спину,

Поняв, что не вернётся никогда.

Грустную пластинку

Запустили братцы:

«Но нельзя рябине

К дубу перебраться...»

Он помнит всё:

огонь у Перекопа,

Последнее спасение — вода...

— Константинополь —

все ж таки Европа!

И мы ещё вернёмся,

господа! —

Штабс-капитан, лощёный и нахальный,

Он тёрся по турецким кабакам,

Кормился где-то при богатой спальне,

Ходил, как проститутка, по рукам...

И тихо ждал...

Продержится недолго,

Сама развалится...

Пойдём войной...

А где-то без него катила Волга,

Как годы,

воды дальней стороной.

Потом устал, поизносился, прожил

Себя и совесть.

Вытравил мечты...

И вдруг однажды ночью понял:

«Боже,

Не выбиться из этой пустоты!»

Он тихо плачет...

Даже и в помине

От прошлого нет больше ничего.

Две щётки в самодельном гуталине —

Последняя надежда у него.

...Идут матросы с корабля «Победа».

Под каблуками улица гремит.

— А ну, ребята, подойдёмте к деду,

Он, кажется, по-русски говорит! —

Старик глядит...

Слезится взгляд нечёткий.

И он заискивающе, как всегда,

Бормочет, стиснув старенькие щётки:

— Почистить вам ботинки,

господа?

Стамбул

ИТАЛЬЯНСКОЕ КАПРИЧЧИО

Итальянец поёт...

И никто не прошествует мимо...

Звонкий голос летит

Над простором земли и воды...

— Кто учил тебя петь?

— Это солнце да губы любимой...—

И на смуглом лице

Лишь зубам жемчугами блестеть.

Сколько солнца и света

На этой земле, воспитавшей

Не певца, не артиста,

А попросту рыбака.

Сколько солнца в глазах,

Захмелевших от света, лучится.

Сколько хмеля хранит

Оттянувшая руку лоза.

Красят небо закатом

Зелёные кисточки пиний.

Море дарит пейзажу

Иссинюю силу свою.

И в неистовом хаосе

Вспышек, соцветий и линий

Я портрет твоей родины,

Словно тебя, узнаю.

ШТУРМУЮЩИЕ НЕБО

Париж лежал у ног железной башни

В какой-то затаённой тишине.

Неторопливый, чуточку вчерашний,

Как будто нарисованный Моне.

Да, слава к Эйфелю пришла недаром:

Отсюда, неподвластная годам,

Игрушечной в сплетении бульваров

Приезжему предстала Нотр-Дам.

Ему казалась Сена лентой узкой...

Не толще спички — лёгкие мосты...

Что видел он, заворожённый русский,

Какие дали с этой высоты?!

А он смотрел на стихший город строго:

Прирученный Париж лежал у ног.

Его судьбу, дыханье и тревогу,

Казалось, русский ощутить не мог.

Но Ленин, стиснув ржавые перила,

Прислушивался к рёву батарей —

История кричала, голосила

И задыхалась кровью бунтарей.

Она в лицо ему дышала жаром,

Благословляя мёртвых и живых

Бессмертием парижских коммунаров,

Победой их

и пораженьем их.

Париж

ДОМ 4 НА УЛИЦЕ МАРИ-РОЗ

Он стоит, гляди,

он в город врос,

Дом на улице Мари-Роз.

Здесь,

подумать, каждая ступенина,

Каждый камень

помнят след ноги —

Осторожную походку Ленина,

Ильича тревожные шаги.