Так искренен в своём немногословье,

Так многословен

искренностью той!

И, наклонившись, чёрен, мускулист,

Он шепчет вдруг:

— Я коммунист...—

А королева?..

Женщина немая,

Она стара.

Ей очень много лет.

Она глядит на нас, не понимая,

Что

происходит на земле.

СТИХИ О ЛЕНИНЕ

Октябрьских дней позолота

На Аденском блекнет порту:

С полнеба вечернего кто-то

Все краски смахнул на лету,

И сразу бездонные недра

Своё распахнули нутро —

Там звёзды просеяны щедро

Сквозь редкое решето.

И палуба медленно стынет.

Поставлены мы на прикол.

Калёное тело пустыни

Морской омывает рассол.

Фосфоресцируют рыбы,

Срывая огонь с плавников...

Затихли железные глыбы

Впритирку стоящих судов.

Баркасов моторная стая

За рыбой ушла на простор.

Хрустящие цепи глотает

На рейде английский линкор,

И тихо, с тигровой повадкой

Прижавшись к воде,

чуть слышна,

Качается авиаматка.

Мурлыча сиреной со сна.

Все спят...

Только нашим матросам,

Наверно, не спать до утра.

Растянут промасленным тросом

На кубрике парус — экран.

И луч темноту рассекает:

В тропических, душных ночах

На наших глазах возникает

Живой силуэт Ильича.

Солдаты врываются в Смольный,

Тревожный Октябрь на дворе...

И людям и трудно, и больно,

И радостно в том Октябре...

А рядом

корабль из Марселя.

Матросы взобрались на кран.

Затихнув, французы уселись,

На сказочный глядя экран.

А рядом,

на баке линкора,

Английские парни сидят

И видят:

сажает «Аврора»

По Зимнему первый снаряд.

И видят:

сквозь лёгкие тени

В дымящемся серебре

Живой поднимается Ленин

В далёком от них Октябре!

Грядущей эпохи начало

Встаёт перед ними, как сон...

И все корабли раскачала

Железная правда времён.

О судьбах задумались люди,

Как будто взглянули вперёд

И поняли вдруг:

«Это будет...

И к нам эта правда придёт!»

ПИСЬМО О МАЛАЙСКОМ МАЛЬЧИКЕ

В бананово-лимонном Сингапуре...

А. Вертинский

Что тебе писать о Сингапуре?..

То, что он бананово-лилов...

Нет, такое не в моей натуре,

Я не стал бы тратить лишних слов.

Не о том сегодня расскажу я.

Нет, я беспокоюсь не о том,

Мой рассказ о мальчике Ван Жуе,

О малайском мальчике простом.

Мальчику немного —

лет двенадцать.

Бегают глаза, как муравьи.

Поначалу может показаться,

Он из состоятельной семьи.

Там, где флаги пристани полощут,

Где проходят в город моряки,

Вышел мальчик погулять на площадь

В первый раз без маминой руки.

Волосы его — в бриллиантине,

Брюки — по-сверхмодному узки.

Он подходит к взрослому мужчине

И, подняв бесстыдные зрачки,

Говорит спокойно по-английски

(Я его слова перевожу):

«Не хотите, сэр...

Здесь очень близко.

Девочки... Любые... Провожу».

Вот и всё...

Он те слова негромко

Повторяет, тонкий, как свеча.

Он ровесник твоего ребёнка —

Нашего сынишки-москвича.

У него есть мать,

она слепая.

У него есть брат —

он хочет есть.

У него профессия такая,

О которой совестно прочесть.

Он стоит,

подходит клиентура,

Пролетают месяцы и дни...

Ты ждала письма из Сингапура.

Я о самом страшном,

извини...

ПЕДИ-РИКША

Он лихо налегает на педали:

Возок летит вперёд по Малайн-стрит.

Ему за скорость доллар обещали —

В глазах пестрит.

Летит возок на полустёртых шинах.

Блестит драконовидная резьба.

Худой, полузамученный мужчина

Колёса крутит —

такова судьба!..

В колониальном шлеме (вот насмешка!)

И с номером на высохшей руке,

Как автомат,

минуты не помешкав,

Он жмёт педали,

словно налегке.

А на подушках, в глубине кабины,

На поручни ботинки вознося

(Во рту кусок жевательной резины),

Сидит сержант.

Его фигура вся —

Одно довольство.

Белая панама.

На шее размалёванный платок...

Любая появившаяся дама

От пошлостей его — на волосок.

Сидит «герой» с пришедшего линкора

На педи-рикше, резопсевши в дым...

Хоть кто-нибудь

сказал слова укора?

Хоть кто-нибудь

захохотал над ним?

Но верю я,

ещё придёт такое:

И этот парень,

в напряженье злом

Расхохотавшись, вывалит «героя»

На первом повороте, за углом.

Сингапур

ДВАДЦАТЫЙ ВЕК

Возле строящегося небоскрёба

(Под лесами который год)

Крышкой выкрашенного гроба

Сингапурская пристань встаёт.

А за пристанью,

ветром вспорот,

У гранитных у ступеней,

На плаву раскинулся город

Без фундаментов,

без дверей,

Не дома,

а сампаны, джонки,

Многовесельные ладьи...

Ребятишки без одежонки

Затевают игры свои.

На покатости тесных палуб —

Дым жаровен и камельков,

Парусов ковёр обветшалый,

Тени тощие стариков —

Опирающаяся на посох

Обнажённая нищета.

Смуглых девушек,

чуть раскосых,

Всем доступная красота.

У сампанов — глазищи рыбьи,

Рот накрашен,

они жуют,

Словно жвачку,

приморской зыби

Набежавшую чешую.

Хорошо им,

водицы много...

Ну, а людям обед каков?

Двух непроданных осьминогов

Режут на восемь едоков.

Блеют козы.

Собаки лают.

Правит жизнь законы свои:

Под навесом ребят рожают,

Парни девушек обнимают,

За циновкою умирает

Одичавший глава семьи.

Словно прошлому сдав на милость

Наши дни,

отбросив назад,

Время тупо остановилось,

Как сампанов

рыбьи глаза.

И смотрю я на город в оба,

Непривычный к тому человек:

«Неужели у ног небоскрёба

Задержался каменный век?»

Нет.

сознание протестует.

Век двадцатый, он на посту:

Неужель ты не видишь — бастуют

В Сингапурском порту!

В БОТАНИЧЕСКОМ САДУ

Мальчик кормит

обезьян орехами.

Рядом папа в гольфах.

Толстоват...

На машине собственной приехали

В зоосад.

Штаб военный рядом —

он за изгородью.

Автоматчик замер у ворот.

А за садом —

лишь кусочек выгородили...

Непролазных джунглей разворот.

Мальчик белокурый,

мальчик-паинька,

Словно херувим, голубоглаз.

А вокруг

тропической ботаники

Душная громада поднялась.

Машет перепончатыми лапами

Чудо-пальм

декоративный ряд.

Обезьянки

с мамами и папами

На ветвях

семейственно сидят.

Между листьев

необычной выкройки

Шумный продолжается делёж.

От возни,

от обезьяньих выкриков

Мальчика не отдерёшь.

Я люблю детей...

Не мыслю иначе...

И гадаю, глядя:

дайте срок,

Кем он станет,

если вынянчат,

Этот паренёк?

Может, будет он

смотреть со временем

На малайцев,

как на обезьян,

Выросший без роду

и без племени,

Лишь обогащеньем обуян.

Или вдруг подымет голос совести

И, восстав

за правды торжество,

Будет

в постоянном беспокойстве

За простой народ

страны его.

Проклятый упитанным папашей,

Преданный анафеме

родней,

Будет он

мечту людей вынашивать

О свободе вместе со страной.

Взять бы парня,

переделать заново

И поставить между двух дорог:

Штаб военный —

джунгли партизановы...

Выбирай дорогу,

паренёк!

Сингапур

ВОЗЛЕ БУДДИЙСКОГО ХРАМА

Ажурный храм...

На острой крыше

Лепнины яркий водопад:

Быки, коровы, люди, мыши.

Не то чтоб рай, не то чтоб ад,

Но боги, чувственно губаты,

Подняв гусарские усы,

Расположились грубовато

Вдоль прикарнизной полосы.

И мы глядим. Перед глазами

Особенно ретивый бог:

Как будто в дикой пляске замер —

Так многорук,

так многоног.

И мы глядим: расселись боги,

Держа букетики в руках,

Напедикюренные ноги

Небрежно свесив свысока.

Они свершают суд над нами...

Не поднимая головы,

Глядят недобрыми глазами

На чужестранцев из Москвы.

Мы не спеша снимаем обувь.

В носках.

Волненье затая,

Идём смущённые — ещё бы! —

И видим:

грешники стоят.

На лицах, пепельных и длинных

От непомерной худобы,

Наложены полоски глины,

Пересекающие лбы,

Пересекающие плечи,

Пустую яму живота,

Которую заполнить нечем —

Трагическая пустота.

Осыплется, подсохнув, глинка,

Грехи забудутся его.

А жизнь пойдёт как по старинке,

Не изменяя ничего?

Нет, день придёт,

и бросит вызов

Народ

упитанным богам.

Он стащит их с крутых карнизов

К своим натруженным ногам,

Как выбросил в последней драке

Стремительным порывом вдруг

Живого бога цвета хаки,

Что многоног и многорук!..

КОРОБКА СПИЧЕК

От дороги в стороне,

правее,

Как солдаты, выстроившись в ряд,

Белоногие стволы гевеи

В лиловатом мареве стоят.

Поредели худенькие кроны,

Тесаком надрезаны стволы:

По коре сочится раскалённой