Глазницами холодных амбразур.

Шагни!..

Ступи на мокроватый снег,

Когда здесь всё пристреляно, как в тире,

Когда сквозь сердце

от сосны к сосне

Смертельный воздух пулей пропунктирен

Мы замерли...

Но вдруг из-за плотины

Хребта

прорвался запах Украины.

Весенний запах тающих полей,

С чуть преловатым привкусом соломы...

Знакомый ароматом тополей,

Неповторимый запах дома.

Гонимый ветром, он переплывал

Через оскалившийся перевал.

Вдохнув в себя те запахи простые,

Воскликнул кто-то:

— Там — Россия! —

И в плащ-палатках,

на ветру крылаты,

Вперёд рванулись русские

солдаты.

БРАТСКАЯ МОГИЛА ДЕСАНТНИКОВ

Их схоронили на земле венгерской...

На площади,

где клёны обнялись,

Воздвигли люди намогильный,

дерзко

Врывающийся в небо обелиск.

Пускай он так

от родины не близко.

Пускай к нему дорога далека,

Но каменное жало обелиска

Свинцовые пронзает облака.

Они плывут,

разорваны гранитом,

Под ними пашни, реки и леса...

И всей земле,

как парашют раскрытый,

Распахнутые миру небеса.

ВЕСНА В ШТЕТТИНЕ

В Штеттине распустились розы —

Который день цветут подряд...

Нам снятся русские берёзы

В серёжках с головы до пят.

Они стоят на перекрёстках

Просторных полевых дорог,

Как девушки в зелёных блёстках,

Мелькнув соблазном белых ног.

Ещё дома горят ночами

И пепел пудрит лепестки,

И немки чёрствыми глазами

Заигрывают от тоски.

Их речь не потревожит слуха,

И сердце не сожмёт тоска.

Мне этих горьких роз не нюхать

И горьких женщин не ласкать!

Тебя я ждал четыре года,

В пути не замечая роз,

Сквозь грязь войны, сквозь непогоду

Свою любовь к тебе я нёс.

ГДЕ ВЫ, ДРУГИ МОИ?

Где вы, други мои?

Обелиски от края до края...

Это вам, победителям,—

Без прикрас.

Не дождавшись победы,

Вы умерли, зная,

Что живые

дойдут за вас.

Где вы, други мои?

Вам бы нашего счастья —

Жить, любить,

Продолжать

нескончаемый бой.

Ведь куда б ни входили

советские части —

Их бессмертие ваше

Вело за собой.

Где вы, други мои!

Вам дышать вместе с нами,

Вам смеяться, страдать,

Вечерами мечтать у огня,

С нами петь и шутить,

Улыбаясь одними глазами,

Чтоб войти незаметно

В рассвет наступившего дня.

ЦВЕТУТ КАЗАНЛЫКСКИЕ РОЗЫ

Цветут Казанлыкские розы,

Долина —

в огне багреца.

А мне почему-то берёзы

Всё снятся —

и нет им конца.

Болгария,

что ты печалишь?

Всё хочешь напомнить о том,

Что были берёзы вначале,

А розы позднее...

Потом...

Под шелест берёзовых листьев

Мальчишками шли на войну,

А детство

повадкою лисьей

Все силилось нас обмануть.

Не вышло...

В глубокой разведке

Расстреляно детство в упор.

И свежей берёзовой веткой

Я метил могилы с тех пор.

А сколько их было позднее,

Безвестных потерь

и могил,

Куда я,

от горя немея,

Берёзу — не розы носил.

Прости,

что обычаем странным

На месте людских катастроф

По многим отмечена странам

Дорога

до этих цветов.

Прости,

но Болгарии милой,

Всей этой долины в цвету

Не хватит

украсить могилы

Погибших

за ту красоту.

ГРОЗА НАД ШИПКОЙ

Над золотом

осеннего убранства

Лесов, отштурмовавших перевал,

Живым оплотом боевого братства

Уже сто лет

стоит мемориал.

Вокруг —

- грозой разверзнутые дали.

Как будто враз полнеба отмахав,

Бескрайний горизонт перепахали

Откованные громом лемеха.

Холмы, долины

и полей заплаты —

Всё вымыто сплошным потоком вод...

У памятника

стихнувшим ребятам

Привычно говорит экскурсовод.

Он говорит

о ходе прошлой битвы.

Частит

числом названий полковых.

Он подсчитал количество убитых

И даже вспомнил что-то о живых.

Остановись,

не продолжай, не надо!

Не те слова...

И в том твоя беда,

Что ты забыл:

над каменной громадой,

Года

прогрохотали —

не вода!

Как мне вложить

в уста экскурсовода

Другие —

неистёртые слова.

Столетье

завоёванной свободой

Дышал народ.

История права!

И я, как откровение, приемлю

Жестокий смысл той боевой страды:

Нет,

здесь не мёртвых зарывали в землю.

Посев свободы —

вот его следы!

* * *

Это времени бег...

Над планетой гудят провода.

Пролетают минуты,

Проходят года...

Здравствуй, время,

Куда ты спешишь, как всегда?

Час наступит — уйдём...

И другие послужат отчизне.

Но я знаю,

сквозь годы

Поймёт детвора

Всю романтику нашей

Тревожно устроенной жизни.

Позавидует нам,

Помечтает о нас до утра.

И пора та

придёт...

И безмерно счастливые дети

На рассвете,

На вымытой ливнем планете

Без насилий и войн —

В травах, пальмах, берёзах —

Пусть войдут в этот мир,

Вырастающий в грозах.

Мир, прозрачный насквозь,

Мир, открытый сердцам,

Мир, который пришлось

Перестраивать нам.

ПО МОРЯМ И СТРАНАМ

Всё чаще задумываешься о том, что лишь одна седьмая часть всей поверхности земного шара – суша. Всё остальное – вода.

Как много морей и океанов, сливающихся в бесконечные дороги между островами и континентами.

Невольно задумываешься о тех, кто в море, и о тех, кто взволнованно из месяца в месяц ждёт тебя на берегу, не в силах оторвать взгляда от сросшегося с небом горизонта.

И невольно начинаешь любить эту суровую и прекрасную гладь океана, разлучающую и сближающую тебя с дорогими тебе людьми.

ЧАЙКИ ЛЕТЯТ

Чайки летят над Босфором.

Чайки летят...

В небе нестройным хором

По-птичьему голосят.

А зданья спешат спуститься

Гурьбою к воде.

Лишь белые лёгкие птицы

Не сядут нигде.

В морских поговорках давно

Место чайкам отведено:

«Если чайка сядет в воду —

Жди хорошую погоду».

А вот не садится — не хочет

Сидеть на воде.

Какую погоду пророчит?

Буря застигнет где?

Почти что от самой Одессы,

Сколько водой идём,

Как память крылатого детства —

Птицы над кораблём.

Проводят и возвратятся.

К родным берегам...

«Не может быть большего счастья...» —

Думается нам.

Нам-то назад не скоро —

Полмира пройти не пустяк.

Чайки летят над Босфором.

Чайки летят...

О ЛЮДЯХ И ОСТРОВАХ

Остров издали —

он непонятен.

Он очерчен туманной грядой,

Дымкой чуть лиловеющих пятен,

Словно птица, висит над водой.

Подойди к этой призрачной суше,

И ты властно почувствуешь вдруг

Незнакомого острова душу

В откровенном пожатии рук.

Человек —

он бывает, как остров,

Только издали хмуроват.

Подойди —

он откроется просто,

Как Эгейские острова.

О ДЕТЯХ И О ГОСПОДЕ БОГЕ

Я это воочию видел

На кромке далёкой земли.

Из гавани в плаванье выйдя,

Каналом пошли корабли.

Канала песчаное ложе

В палящей застыло тоске.

Порою казалось:

похоже,

Мы просто тонули в песке.

В барханах торчащие трубы,

И палуба как плита...

Жарой опалённые губы,

Свинцом голова налита.

И вдруг я заметил:

по краю,

То выплыв, то снова пропав,

Тянулась вдоль кромки прямая

Протоптанная тропа.

Её как катком укатало,

Её как метлой промело,

И в узком проёме канала

Её отраженье легло.

По узенькой этой тропинке,

По пеплу библейской земли,

Согнув обнажённые спинки,

Два маленьких мальчика шли.

Врезались верёвки в их плечи...

И кровь на груди запеклась.

Недетское тело калеча,

Тащился за ними баркас.

Как призрак,

как фата-моргана,

Они перед нами прошли.

А рядом,

как великаны,—

Сверхмощные корабли.

И, отсвет детей исковеркав

На глади зеркальной воды,

Машины двадцатого века,

И боги двадцатого века

Глядели на них с высоты...

Две ультраелейных монашки,

Крестя белоснежный крахмал,

Притворно вздыхают:

— Бедняжки,

За что их Господь покарал?!

А Бог не карал ребятишек.

Он занят,

ему не до них.

Хозяину банковских книжек —

Что Богу до бедствий людских!

Мелькают ножонки босые,

Тугие скрипят хомуты...

Будь благословенна, Россия,

Что с этим покончила ты!

ГОРЬКИЕ ОЗЁРА

По узенькой тропинке вод —

Её расширить не мешало б —

Идёт советский пароход

Путём Суэцкого канала.

Я знаю:

тот канал в песках

Феллахи проклинают сами —

Ведь он построен на костях,

Он даже вымощен костями.

И на его скупую нить,

Как бусины, легко и скоро

Поторопились насадить

Вот эти горькие озёра.

Вода горька. Горька, как соль,

Как будто горечью народа

Веками ненависть и боль

В ней накоплялись год от года.