Я часто оглядывалась на Аггела, приглашая его к разговору. Но он молчал, о чем-то грустно размышляя, горькая морщинка залегла у его губ.

Нас догнали. В воздухе началась кутерьма от множества ангелочков. Они носились вокруг нас, беспрестанно атакуя дракона. Крылатые, пушистые малыши, точно такие же, как на картинах великих художников прошлого. Они целовали дракона в морду и гладили по спине. Они кувыркались и катались с его распростертых крыльев, будто с большой горки. Дракон глядел на них веселыми глазами с искорками безудержной радости. Чувствовалось, что он не прочь бы поиграть с ними и лишь присутствие Аггела удерживало его от желания тотчас броситься носиться с ними наперегонки, рассекая голубой прозрачный воздух.

Аггел казался невозмутимым и только, когда ангелочки устали, Он махнул на них рукой:

– Наигрались? Свободны!

Ангелочки смеясь, улетели восвояси. У меня мелькнула шальная мысль, что из Аггела, пожалуй, получился бы прекрасный учитель или даже директор школы, терпеливый, но мудрый и понимающий… Дракон вздыхал ангелочкам вслед, провожал их тоскующими глазами. Но тут же подчинился повелительному взгляду Аггела и усмирил свой пыл. Игры никуда не денутся, они подождут.

И мы направились куда-то над розовыми и синими облаками. Дракон летел медленно и уверенно. Скоро достигли аккуратного круглого отверстия. Дракон присел возле него и мы легко соскользнув по одному его крылу, сошли на облако. Облако, как и в прошлый раз, когда я впервые была в Поднебесной держало нас вполне исправно.

Перед нами был туннель. Аггел указал на него рукой:

– Это туннель Бельта-икс, так его прозвали атланты и мы также называем, привыкли наверное. Это самый широкий туннель, по нему пролезают громадные корабли и проходят самые грандиозные ангелы достигающие иногда до тридцати метров в росте.

Я думаю, тебе легко будет его открывать и проходить по нему.

– Но зачем? – удивилась я.

– Тебе, Я разрешаю и даже приглашаю бывать в Поднебесной. Ты вполне можешь остаться, здесь, посреди нас в любое время и тебе не надо будет проходить через туннель смерти, как известно, самое тяжкое испытание для многих смертных.

– Но почему? – спросила я, удивляясь такой невиданной щедрости.

Он сделал отрицательное движение и не ответил на мой вопрос.

– Ты можешь ходить также по туннелю Зетта, но знай туннелей тысячи, рискуешь заблудиться. По пути атлантов лучше не следовать, они приведут тебя к стражам Адонаи, которые стоят на выходе из двух туннелей ведущих во Вселенную, к обитаемым мирам.

– А остальные что же, ведут сюда?

– Да. – Он помолчал.

Потом вдруг оборотился ко мне и глядя мне в глаза, нетерпеливо спросил.

– Но я должен знать, может ты боишься меня?

– Нет, – покачала я головой, с удовольствием ощущая полудетскую потребность бегать, смеяться, петь и сходить с ума. – Я тебя люблю!

И сама себе зажала рот, испугавшись слетевшего с губ признания. Но Аггел только улыбнулся понимающе, голубые глаза его засветились ласковым светом.

– Лучше так, чем… – Он не договорил…

А я поняла, что погибла. Я его обожала, чтобы ни случилось, он никогда не терял самообладания и был бы идеальным мужчиной для меня. Он был не из тех, кто в трудной ситуации стремится сбежать и бросить в беде. Напротив, наверняка он будет противостоять невзгодам и мужественно меня защищать, если потребуется, так же, как собственно и я его. В эту минуту захотелось, очень захотелось спрятаться за его спиной от злобного мира Земли. Самым большим желанием моим было как раз спрятаться за спиной мужчины-воина, наверное, такое желание возникает у многих женщин, и наверное оно естественно…

Он, между тем, спокойно глядел мне в глаза и читал все, что происходит у меня на душе, как открытую книгу. Я понимала это, но остановиться не могла, а думала, что рядом с большой любовью всегда тянется некая трагедия. Человек согревается теплом взаимной любви, но, но… Зависть и черная зависть весьма живучи в человеческом обществе. И те, кого предали, кто не удержал свою любовь или просто не умеет любить, отчаянно завидует влюбленным и втайне желает им разойтись. Так будет спокойнее завистникам. Они ведь одиноки. И подчас их черные мечты и желания сбываются. Люди и есть зло, и бесконечный круговорот негодяев и подлецов желающих погубить все самое светлое в своем ближнем так и крутится от геенны огненной к миру Земли, и от мира Земли к геенне огненной. И получается, что светлого остается совсем немного, всего-то остается способность любить, просто доверчиво любить. Любить, значит жить, значит дышать, значит оставаться Человеком.

7

Валерка в раздумье подошел к мутному окну в своей комнате. Дверь он крепко запер изнутри и придвинул тяжелую тумбочку. На всякий случай забаррикадировался. Он очень боялся попасть в тубдиспансер.

И потому постоянно торчал то у окна, то у дверей, приглядываясь и прислушиваясь к сужающейся вокруг него ловушке, панически обдумывая, как ему уйти от создавшегося опасного положения.

И только под вечер он смог расслабиться, справедливо рассуждая, что представители соответствующих служб, могущие причинить ему какой-либо вред уже разбрелись по своим домам, Валерка оделся, отодвинул тумбочку, отпер двери и высунул нос в коридор.

На кухне привычно гремели кастрюлями соседи, в далекой ванной гудела стиральная машина, все было, как всегда. И он вылез из своей берлоги, почти успокоенный скатился по ступеням лестницы вниз, со своего второго этажа, мимо дремлющей вахтерши, на улицу.

Был вечер, жара схлынула и долгожданная прохлада выгнала на улицу молодых матерей с маленькими детьми. Валерке, как на зло на каждом шагу попадались карапузы. А, между нами говоря, он терпеть не мог маленьких детей и когда такое чадо оказывалось просто даже в одном салоне троллейбуса с ним, он кривился и бесился, одаряя ненавидящим взглядом и детенка, и его родителей. Особенно он не переносил визжащих и кричащих детей, его начинало тогда колотить в какой-то истерической мелкой дрожи. Худые пальцы его начинали описывать круги и судорожно подергиваться. Но он особо не выступал, потому что понимал – это бесполезно. На стороне плаксивых детей и их родителей тут же окажется общественное мнение и чего доброго Валерка из-за своих выступлений загремит в милицию, а оттуда в психушку. Он по-возможности терпел… или убегал, последнее он проделывал чаще, даже, если опаздывал на работу, все равно вскакивал со своего места и шумно кидался к дверям, например, троллейбуса, выскакивал на улицу, обязательно, одарив по дороге злобным взглядом мамашу и ее ребенка. И, если мамаша замечала этот взгляд, надолго впадала в ступор, не понимая, что все это значит и кто такой этот тип?

Он вызывал у людей отвращение и жалость, одновременно. Желтое лицо и спутанная грязная борода заставляли случайных прохожих оглядываться на него. А когда он заговаривал с кем-либо, то при этом глаза у него, то правый, то левый непрерывно подергивались. А губы полу скрытые в бороде все же заметно для собеседника кривились в презрительной усмешке. Он всех считал ниже себя и без конца хвастался знакомствами с известными людьми, большею частью надуманными, а подчас выдуманными им тут же, на месте…

Он обожал себя. Из его слов всегда выходило так, что своих коллег он осчастливил своим присутствием на работе и уже за одно это они ему должны быть благодарны. Он без конца вспоминал об облагодетельствуемых им писателях и поэтах, которым он задарма верстал их книжонки. И дико радовался вороватым депутятелам, которые за бутылку водки обращались к нему со своими листовками в надежде, что он бесплатно им всё сверстает и значит можно будет потратить казенные деньги, закатиться в сауну с девками и оттянуться. А глупый Терпелов топорщился и надувался, как тот петух и всё кукарекал о своей значимости.

Он на самом деле считал, что может дать попавшему в беду человеку дельный совет и в разговоре всегда перебивал, сводил тему к себе и к тому, что с ним случилось тогда или тогда. Он всё бубнил и бубнил о себе, не уставая поучать и сомневаясь в возражениях и доводах собеседников…