Это первые умные слова, сказанные за все время войны
русским писателем. Эта речь должна войти в историю.
188
«Немец считался у пас на Руси образцом честности,
аккуратности. «Честен, как немец», «аккуратен как немец». Это
поговорки. Ныне, по какому-то щучьему велению, немец стал
синонимом бесчестности, бесстыдства, варварства. И ото
говорится не об отдельных личностях, а о целой германской
нации.
'
■
Мы все живем в атмосфере, насыщенной
человеконенавистничеством, ядовитыми испарениями крови..
Эта война, кроме неисчислимого вреда, наносимого ею
непосредственно, влечет за собою культурное одичание, взрыв
зоологических эмоций, развитие ненависти, жадности и
всяческой лжи, и всяческого лицемерия»,
В армии и в тылу растет антисемитизм. Алексей
Максимович сказал свое веское олово и по поводу этого
явления,
«Готовясь после внешней войны к войне внутренней,
предусмотрительные люди заранее принимают все меры для
того, чтобы по возможности разбить, ослабить опяо- зипию.
Одною из этих мер, первой и важней по ее политическому и
культурному значению, является острота и усердие, с которым
предусмотрительные люди-пропагандируют антисемитизм.
■ . .Упорно внушают, что еврей — враг русского народа и
предатель, а русский народ вследствие умственной лени своей
очень доверчив и дпобит искать причины неудач своей жизни
вне своей воли, своего разума,. .
. .Еврейский
вопрос
в
России
ставится
предусмотрительными людьми как обще-русский
политический вопрос, ОН ставится СТОЛЬ нарочито остро ДЛЯ ТОГО;
чтобы на нем русская оппозиция, и без того раздробленная
199
мелким партийным политиканством, раскололась еще раз и по
новой линии.. »
Не знаю, перед какими писателями говорил эту
замечательную речь Горький. Если перед темн, которые пишут
сегодня рассказики на ура-патриотические темы, то не стоило
метать бисер перед свиньями.
Растет дезертирство.
'
:
Для ловли дезертиров на всех дорогах, на мостах и
переправах выставлены сторожевые пикеты. Пикетчикам за
каждого пойманного дезертира выдают1 четырнадцать копеек
награды. Пикетчики стараются изо всех сил. Сторожевая
служба в тылу спасает их от немецких пуль и вдобавок она
выгодна, как источник Сдельного заработка. Но дезертиры
уходят мимо застав и пикетов, текут без дорог по каким-то
«козьим» тропам, просачиваются, как клопы, в щели.
Шпиономания растет параллельно с усталостью войск и
командного состава. Она охватила в одинаковой мере как
немцев, так Й нас,
-
Все неудачи на фронте принято сваливать на шпионов.
Противник изображается круглым дураком, не имеющим ни
глаз, ни ушей. Если бы вот не шпионы, противника можно было
бы забрать голыми руками.
В местечках, переходящих из рук в руки, часто одного и того
же человека обвиняют в шпионаже обо армии: немецкая и
наша.
Приплелась ветхая старушонка с просьбой написать в
Красный Крест письмо о розыске пропавшего без вести бы на.
'
20Ü
— Где он у тебя пропал?
— В шпиены выбрали, кормилец, — невозмутимо
шамкает бескровными губами старуха, к а к-будто речь идет о
выборах в сотские или десятские.
— Как выбрали?
— Да так, вот и выбрали миром, Пришли в местечко
немцы после отступления нашей армии. Главный немецкий
генерал собрал всех жителей и говорит: «выдавайте ншненов,
не то все местечко сожгу и расстреляю десятого».
Наши старики плакали, плакали, умоляли, деньгами хотели
откупиться — не могли собрать. Все богатеи-то выехали
отсюда, одна голытьба осталась. Вот и решили, значит, выбрать
шпиена, как бы от общества. Мой Пегро бьтл кривой на один
глаз, в армию его не приняли, он и сидел дома. Мир выбрал его
в шпиены и сказал: «Ты, Петро, счастливый мужик, у тебя
недостает одного глаза, твои товарищи страждут в окопах, а ты
блаженствуешь дома, так иди-ка ты в шпиены, може, и с одним
глазом не забракуют».
Слушаю эту скорбную и кошмарную повесть старухи, и мне
кажется, что или она сумасшедшая или я схожу с ума.
По ссохшимся морщинистым щекам старухи катятся слезы.
Она утирает нос рукавом грязной рубахи. Скрипучий голос
продолжает жужжать:
— Выбрали еще в помощь Петро хромого сапожника- ■
Оську да безрукого жида-музыканта Янкеля.
Сына моего и Янкеля немцы увезли неизвестно нуды. Оська
хромой вернулся, а их не пустили.
201
Сделай милость, шшшпи в Красный Крест, спроси, когда
отпустят Петро домой.
Пропиши: мать, мол, у него старуха, иссохла от тоски,
умирать уж собралась, есть нечего, все солдаты разграбили,
сожрали, поломали. .
Знаю, что Красный Крест ничего не сможет ответить, но
жаль разочаровывать старуху, не хочется усугублять и без того
непосильное горе ее, и я пишу от ее имени запрос.
Старуха ставит в конце текста дрожащими от вол- щщ.ня
руками крестик и,, поблагодарив меня, уходит, жалкая и
величественная в своем горе.
Часто офицеры арестовывают за, шпионаж, заведомо ни в
чем неповинных мужиков, интеллигентов и даже помещиков, у
которых есть хорошенькие жены или дочери.
Когда женщины приходят хлопотать за арестованного, им
без всякого стеснения предлагается: «Плати своим телом, и муж
—или отец—твой будет освобожден. Не согласна—расстреляем!
Улики у нас есть»,
Ж
■ енщины жертвуют своим телом, подчиняются силе. .
Сменились опять на отдых. Стоим в местечке за двадцать
верст от передовой линии.
Нашу бригаду принимал новый генерал.
Был смотр обоих полков.' Мы чистились, мылись целые
сутки, чтобы «блеснуть».
Но увы! Лохмотья плохо поддаются чистке. Многие так
обносились и опустились, что похожи на Робинзона Крузо, на
Короля Лира, иа кого угодно, но только не на гвардейских
стрелков.
302
Всех, кто был в рваных сапогах или совсем без сапог,
ротные командиры поставили в заднюю шеренгу.
Хотели обмануть бригадного.
Бригадный, высокий, с типичной солдатской вьшрав кой
генерал-лейтенант медленно идет вдоль развернутого фропта.
Изредка спрашивает, наклоняясь к самому лицу солдат.
— Жалобы есть?
Содаты молчат, выпячивая на нэлальсгво богатырские
груди и «поедая» его глазами, как полагается но неписанному
уставу.
Вдруг в последних рядах прорвало:
— Почему хлеба мало дают?
Выкрик робкий, просительный. И сразу же досыпалась
дружная дробь голосов смелых и отчаянных:
— Почему сахар урезали?
— Почему каптеры торгуют продуктами и
обмундированием? Где берут?
— Почему контролю нет?
— Сапоги давай!
Из задней шеренги угрожающе тянутся вперед спрятанные
От генеральских глаз сотни ног в уродливых рыжих сапогах с
подвязанными проволокой и шпагатами подметками, с
прожженными на кострах: голенищами, с раз’ехавшимися
задниками.
Лица солдат потны, красны и злы.
Офицеры стынут неподвижно на своих местах.
Бригадный на-ходу говорит что-то негромко командиру
полка.
Тот, прикладывая ладонь к козырьку, однозвучно отвечает:
203
— Слушаюсь, ваше превосходительство! Слушаюсь! У
командира полка нижняя губа прыгает, точно в Лихорадке. .
;
, * ■
Стрельбы нет. Над окопами морозная тишина,
Гурий Феоктистов, долговязый малый, лет тридцати, по
профессии истребитель крыс и мьтшей, а теперь стрелок
первого взвода, стоит рядом со мной в бойнице на пасах. '