метель, и, главное, все дьявольски устали. Воду можно занять у хозяйки.

244

Молча переглядываемся друг с другом) ожидал, что кто-нибудь

н

аконец скажет: ‘

« Я иду, братцы!» "

Но среди нас нет ни Бобчинских, ни Добчинских. Все молчат.

Минута молчания кажется вечностью. Взводный, кривя челюсть и

захлебываясь, кричит:

— Взвод! За водой бегом марш!

Собрали все отделения, расквартированные в других хатах,

которые никакого отношения к этому инциденту не имели.

Но в армии существует в некотором роде круговая порука: все за

одного и один за всех.

И мы, .шестьдесят человек, привыкших беспрекословно исполнять

слова команды, строимся в две шеренги, бегом трусим к реке. Подул

резкий ветер, взметая свеже выпавший снег. Поземка режет лицо,

кидает в глаза хлопьями пушистого снега, пронизывает до костей.

С трудом поднимаем простуженные, обмороженные, сбитые ноги.

Плетьми висят вдоль тела одеревянелые руки.

Один только, впереди бегущий, держит в руках ведро. Пятьдесят

девять человек— п

■ орожняком.

А сбоку, высунув язык, бежит горбоносый, сутулый, похожий на

крымскую борзую отделенный Яшма, по прозвин^у Мандрило, и

злобно шшшт:

— В ногу! В ногу! Я вас до реки двадцать раз сгоняю! Службу не

знаете!. Атъ-два! Ать-два!.

И когда мы берем ногу, отделенный Яшма подает новую команду:

— Кричите: «Взводный хочет умываться».

245

И мы кричим до самой реки. Кричим рупором шестидесяти

молодых глоток, с отчаянием и злобой в голосе.

Яшма входит в азарт и, ухмыляясь', вопит:

— Громчи! Не чую! Громчи, собачьи дети! До полуночи гонять

буду!

И опять навстречу метели, снежным хлопьям, ветру, захлебываясь

в сугробах снега, шестьдесят глоток ритмически («громчи»)

выкрикивают:

— Взвод-ный хо-чит умы-вать-ся! !

Навстречу с ведрами воды идут бабы и дивчата. Та* ращат на нас

глаза.

Провожают удивленными возгласами.

Наверное, считают нас сумасшедшими.

Шестьдесят человек с одним ведром за водой..

Ночь. В хате тишина, нарушаемая мерным храпом простуженных

людей.

Кто-то изредка бредит со сна.

Лежу и думаю о вчерашнем «коллективном» хождении за водой.

Вчера меня разбирал смех. Сегодня настроение изменилось. Мне

кажется, что меня всенародно раздели догола и выпороли без всякой

вины.

Один голос, суровый и мстительный, шепчет мне в ухо: «Встань,

возьми оружие и убей взводного. Отомсти за свой позор и позор своих

товарищей. Не бойся! Выстрел твой прозвучит громко и призывно, как

ЕЫсгрел Каракозова. Может быть, ты получишь каторгу, может быть,

тебя расстреляют. Но разве жизнь твоя лучше каторги? Да и может ли

испугать тебя расстрел?

т

Ведь все равно ты не уйдешь живым о фронта? Ты будешь убит не

сегодня — завтра. Чем ты рискуешь? Впереди гибель. Так умри хоть с

треском по крайней мере. Дерзни!»

А другой голос., гаденький и трусливый, как провокатор, шепчет:

«Идиот! Ты этим ничего не достигнешь. Ты убьешь взводного, но

разве завтра на его месте не будер такой же грубый солдафон? Ничего

не изменится. Имя твое забудут через пару дней.

Народовольцы убили даря, но разве деспотизм от этого ослабел?

Разве Александр III не был большим реакционером, чем. Александр II?

Террористический акт даже против даря — буря в стакане воды..»

Окаянные, серые дни.

Булыжником оседают в сознании и не забудутся никогда.

Томительные зимние ночи в нетопленных халупах, без освещения.

Фунт хлеба, ложка сухой гречневой каши, четверть котелка

жидкого суда из фасоли или гороха.

Шесть золотников сахарного песку.

Дело с посылками совсем расстроилось.

Посылка из Москвы идет пять—шесть месяпев.

Купить у жителей нечего, сами побираются. Г о лоз сжимает армию

железной перчаткой.

Нет сил терпеть и страдать.

Î

247

Боев нет. Идет перестрелка впустую. Из окопов ежедневно везут

мимо нас много больных и сумасшедших. Говорят: среди последних'

есть симулянты.

Холодов больших нет, — масса обмороженных.

Это наводит на размышления.

Вполне серьезные к нормальные люди, переутомленные войной,

одевают сапоги без портянок., чтобы отморозить пальцы и уйти из

окопов в лазарет.

Георгиевский кавалер Пупков рассказывал, что в нервом батальоне

солдаты наливают в сапоги воду, насыпают снег и затем всовывают

туда ногу. Чтобы заморозить получше, держат по несколько часов.

Подошва ноги примерзает к подметке.

Разуваясь, оставляют в сапоге клочья содранного мяса, и кожи.

*

По ночам часто снятся обрубки ног. Я их видел в санитарных

вагонах и лазаретах.

Много, много обрубков.

Во сне я хожу по опустевшим улицам большого города, по

цветущей зеленью долине и всюду по бокам вижу оголенные,

выставленные бесстыдно напоказ отвратительные КУЛЬТЯПКИ с не

зарубцевавшимися кровоточащими ранами..

Сквозь неумело наложенные швы сочится желто-бурый гной,

который грозит затопить все окружающее. Иногда, убегая от этих

кошмарных видений, я просыпаюсь среди ночи с громким криком.

Мой сосед, кубанец Горбулин, дружески толкает' меня в бок;

34«

‘ ‘

'

/

- Опять тебя залонало?! При мл брому.

Я иду принимать двойную порцию лекарства. Пальцы прыгают,

стучат зубы в какой-то непонятной дрожи. В зеркало бы взглянуть на

себя.

Засыпая, снова вижу обрубки ног, окровавленные, истерзанные

людские туши, сплющенные головы. Все это шевелится к угрожает

мне..

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Снимали немецкую заставу.

Все учебные команды дивизии собраны в один крепкий,

дисциплинированный кулак.

Одели белые саваны с капюшонами.

Что-то жуткое в этом странном одеянии.. Может быть,

действительно надеваешь смертную одежду и через несколько часов —

минут — из, актера превратишься в покойника.

Ночь..

Тусклое небо набухло сырой непроглядной тьмой. Тугие порывы

ледяного, пронизывающего до костей ветра со свистом и стоном гонят

тучи назойливых колких льдинок.

Белая пыль заметает окопы, слепит глаза.

Не слышно ни скрипа шагов, ни разговоров. Не видно людей: все

тонет в звенящем шопоге вьюги, снеговых роях, в белом потопе.

Долго кружились в снежной пустыне в поисках небольшой ямки, где

присосалось несколько десятков людей с пулеметом.

Подползли. Окружили. Обрушились на головы сонных, дрожащих от

стужи паникой, железным горохом английских рунных гранат. Смяли

безумно-озлобленным хрипом «ура».

/

250

Когда иссякли гранаты и прошло напряжение первые жутких

минут внезапного набега, пустили в ход приклады и штыки..

Руководившие операцией подполковник Христолюбов и штабс-

капитан Жемчужников оба тяжелр ранены своей же, случайно

разорвавшейся гранатой.

Командование принимает тупой и трусливый подпоручик

Модзалевский.

Выкурив противника, мы не знам, что дальше делать. Ординарец,

посланный с извещением о победе, застрял и не возвращается.

Батареи противника уже проснулись, нащупали нас, и воздух

дрожит от несмолкаемых гневных громовых раскатов орудий.

Каленые брызги шрапнельной слюны с неумолимой

математической точностью стелются вокруг маленькой ямки,

переполненной живыми и мертвыми людьми.

Глухо и неэффектно звучат в завывании вьюги ружейные залпы.

Потеряв половину людей, Модзалевский подает команду об

отступлении.

Отступая, пленных немцев перекололи. Тащить их за собой под

усиленным обстрелом не совсем удобно и безопасно.

Самые трусливые и жалкие яростно пыряют пленников штыками.