Стараются показать свою храбрость, за свою трусость мстят.

Всегда так.

Тот, кто в наступлении идет в хвосте, прячется за чужую спину и

дрожит от испуга, после боя кричит больше

251

всех, добивает раненых, показывает необычайную воинственность

своей натуры..

Я в госпитале. Голова туго свинчена пахучей марлей и, может быть,

от этого она кажется такой тяжелой.

В ушах странное гудение с перебоями: то чаще, то реже.

Незнакомая тяжесть клещами сжала сердце, мозг, волю и тело.

С усилием выгибаю одеревеневшую шею, читаю скорбный лист,

повешенный у изголовья моей кровати:

«Ранение осколком: в левый висок и контузия груди».

Температура? Ого! 39,2. Высоковъка! Но кризис прошел, я это

чувствую каждым атомом своего тела. Впереди, значит, опять

жизнь! Живая жизнь!

Когда я поворачиваю голову или пытаюсь подняться с койки на

л октях, меня тошнит. ‘

Вспоминаю: отступление дурацкое, без плана, бея команды.

Я был возмущен тем, что кололи пленных немцев, был вне себя.

Бежал, не соблюдая осторожности.

Рывками скакало куда-то ошалевшее сердце.

Оторвался от своих. Туда ли бегу — не, думал.

Наткнулся на, спутанную, разорванную снарядами проволоку.

Она преграждала путь.

Бросился в сторону, окончательно запутался в лабиринте козел,

ершей, мешков с землей и черных зияющих воронок, набитых трупами.

Встревоженный и озлобленный враг бил из всех орудий.

252

Наши батареи отвечали.

О бешеным ревом летели навстречу друг другу снаряды.

В неподвижно-холодном воздухе стоял сплошной гул,

проникающий во все поры тела.

Покрытия ледяной коркой и припудренная снежным покровом

земля глухо стонала, как-будто по пей били гигантским молотом

великаны-кузнецы.

Где-то порой раздавались кряки звериной силы и ярости,

переходившие в громовый потрясающий вопль.

Веером поднимались к небу серые тучи снега, земли, обломков и

человеческих тел.

Неприятельские окопы- скрылись от взора за темной завесой

дьявольской метели.

Ввверху над головой—грозное и разгневанное небо без звезд, без

луны, без красок, без теней и линий.

Откуда-то птицами порхали ракеты. Треска пх в хаосе звуков не

слышно было, только видны были во мраке неистовой ночи

феерические загзаги их матовокрасных, зеленых и синих огней.

Я долго и тщетно, как слепой щенок, совался по всем

направлениям, ища выхода из центра разгневапной стадии, Хотел

убежать из кольца смерти целым и невре-

ДИМЫМ.

Не удалось.

Меня обдало жаром разорвавшегося снаряда. Опалило глаза.

Невидимая рука сжала все тело, как мокрую тряпку, и, как детский

мячик, подбросило вверх.

Не выпуская из рук винтовки, я легко отделился от земли, поплыл

по волнам холодного гудяхцего воздуха.

Надвинулся усыпляющий мрак.

253

Тишина окутала застывшее сознание я наступил мягкий,

желанный покой.

Засыпая, остро чувствовал тошнотворные запахи серы, пороха,

жженной кожи, жареного мяса и человеческих испражнений.

И в этот короткий миг загипнотизированного смертью сознания

ничего мне не было жаль. Все умерло раньше меня. Все потеряло

актуальность, значение. Все, все, за исключением покоя, охватившего

измученное вздрагивав ющее тело, казалось таким ничтожным.

Доктор левой рукой держит мою руку, а правой выстукивает грудь.

Я

не спрашиваю его ни о чем, он сам начинает разговор: . i i

— Н

у, как самочувствие? Tait. Ничего, это скоро пройдет. Месяца

через два мы поставим вас на ноги. Глухоты не будет — это я вам

гарантирую. А сейчас вам нужно побольше кушать, спать, поменьше

волноваться и разговаривать. Подлечим и отправим к жене. У вас есть

жена?

— Нет.

— Ах, какая жалость! Ну, в таком случае к невесте. Невеста,

конечно, есть. Заждалась, наверное, бедняжка.

Доктор ласково улыбается, кивает мне головой и отходит к моему

соседу. У соседа ампутированы обе руки.

Я провожаю его глазами.

У моего соседа желто-зеленее, иссеченное каналами извилистых

морщин лицо. Огромные желваки заострившихся скул упрямо

выпирают вверх, как у трупа.

254

Строгие остановившиеся глаза горят печальным блеском.. Он

никогда не стонет, но я знаю, что у него адские боли по ночам.

♦

Раненые в палатах много говорят о мире и конце войны, об измене

генералов, о шпионаже. Эти разговоры надоели мне еще в окопах.

Когда сестры и врачи уходят из палат, безрукий фадьдфебель с

тремя «Георгиями» иа халате рассказывает похабные анекдоты.

Репертуар у него богатый.

Раненые жадно глотают фельдфебельские прибаутки и—кто

может—хохочут.

Сиделки и санитары тоже слушает. Сиделок не стеснятся, за

женщин не признают.

Иногда налетают немецкие аэропланы, сбрасывают бомбы, сеют

панику. В палату доносится треск и гул взрывов. Пол под нами

качается, как при землетрясении. Двигаются койки, столы,

демонической музыкой звенит потревоженная посуда.

Все удирают от окон в глубь палаты. Некоторые залезают в углы,

под койки.

Жажда жизни в госпитале у многих появляется ярче, интенсивнее,

чем на фронте.

В животном испуге мечутся на своих койках тяжело раненые,

жалобно стонут, ругаются. Просят «немедленно» эвакуировать дальше

в тыл.

Они исполнили свой долг и хотят отдыхать, а неприятель

постоянно тревожит разбойными налетами.

Это бессовестно, наконец они не согласны так воевать..

*

255

i

Док-гор показывает мне шероховатый темно-бурый трехграниый

осколок снаряда, извлеченный из моей то- ловы.

Осколок немудрый, весом меньше винтовочной пули. Череп не

поврежден, операция прошла удачно, осложнений нет.

Доктор необыкновенно жизнерадостен. Каждая удачная операция

радует его.

Радость доктора мне непонятна. Ну, хорошо, он спас, столько-то

человек от смерти, столько-то вылечил раньше естественного срока.

Но что пользы в этом? Через месяц нас снова погонят в окопы, н снова

лишения, муки, ранение или смерть. Если здраво смотреть на дело, то

доктор-хирург оказывает тяжело раненым медвежью услугу.

—- У вас чугунный череп, — докладывает мне доктор с

.комической серьезностью.

И по глазам его я не могу понять: шутит он или говорит серьезно.

— Такие черепа —- редкость в наше время, честное слово. Ваш

череп — это клад для науки. Знаете что, вы должны перед смертью

завещать его Московскому университету. Вы воспитанник

Московского?

Очевидно, рана на голове у Меня была серьезная. Мне вдруг

оталоштся весело. Я представляю себе смерть стоящего у моего

изголовья в образе уродливо-жадной, развратной старухи с косой в

руках и, сотрясаясь от смеха, показывало ей кукиш: «на-ка, матушка,

выкуси».,.

256

i i

R

нам ежедневно приходит в гости — гюболтатъ с легко

ранеными — прапорщик Волгин.

Он лежит в соседней палате. У него выбит левый глав,

ампутирована нога.

Его несколько раз собирались эвакуировать для дальнейшего

лечения в тыл. Не едет. Здесь работает сестрой милосердия его невеста.

Причина ос) говагельлая.

Сегодня он, сидя на моей койне, долго разговаривал о своих муках-

и переживаниях.

-— Когда меня привезли сюда с поля сражения, — говорил он

тихим, срывающимся голосом, — смерть уже коснулась меня своим

крылом. Я твердо знал это. Чувствовал. И потому я бьтл так равнодушен

к о всему и спокоен. I В течение нескольких дней душа моя спала, и я был за бруствером

жизни, за порогом ее.

Два раза Е день санитары осторожно клали меня ici НОСИЛКИ и