таскали в перевязочную. Теперь, когда раны уже заживают,- перевязка'

причиняет мне мучительные боли,' а тогда я ничего не чувствовал.

Когда меня клали па операционный стол, сажали в кресло, пилили

мои костя, скребли мясо, ковыряли пинцетами мои гноящиеся раны, я

не стонал, не роптал, но всем своим буддийским спокойствием, всем

одеревя- лелым безразличием тела я говорил медикам:

«Скоро лн вы перестанете мне надоедать? Я знаю, что не

вылечите.. Оставьте меня в покое».

И вот’ в эти дни затянувшегося кризиса приехала моц кевесга Лиза.

Это было так неожиданно.

17,—В. Арямилем

257

Она, плакала, целоьа.иа меня, говорила мне что-то,— может быть,

слова любви —

■ но я ничего не чувствовал и не слышал. Я только видел

ее.

Я я остался жив.

*

Эвакуируюсь г партией выздоравливающих в Смоленск.

Медленно двигаемся на, дровешках к вокзалу. Там стоит

санитарный поезд, приехавший за нами.

Что это такое? Бред? Сон?

Провожу рукой до лбу. Рука ощущает холодную влажную кожу,

складки морщин, так разросшиеся за. последние два года. Все на месте.

Оглядываюсь на товарищей: они возбуждены, поражены не менее

меня. Но никто ничего не может понять.

Ликующая, смешанная толпа штатских н военных выплеснулась

откуда-то из лабиринта кривых переулков и направляется к станции.

Красные флаги— флаги революции, И ни одного царского портрета,

ни одной иконы.

Песни — нестройные, грубые, но необычно бодрые, веселые,

искренние, волнующие, новые.

Захватывает дух. Хочется петь и орать во все легкие.

Хочется выпрыгнуть с санитарных дровешек на дри- таявпшй,

л оснящийся от мартовского солнца cirer и слиться с 'радостно

настроенной толпой.

Худощавый студент с конной рыжих волос на голове взбирается на

подножку вагона. Толпа плотно окружает его. Красные знамена

качаются над головами в воздухе.

258

— Граждане! Товарищи! Великие дни! В Петрограде революция.

Царь отрекся от престола,v Вот телеграмма! Граждане! Мы должны..

Голос молодой и звенящий щедро кидает в толпу цепкие,

задорные, неслыханные в этом городке слова,

И слова опьяняют, электризируют.

Оотни глоток, сливаясь с паровозными гудками, кричат по-

военному:

—

■ Урра! Да здравствует!

Кого-то капают на руках.

Чахоточный чиновник с кокардой на вылинявшей фуражке.

Говорит надрывисто, кашляет, то-и-дело поправляя сползающее с носа

пенсне. Олова его молоды, буйны, они сверкают тысячами огней.

Вот на «трибуне» рабочий железнодорожного депо.

Говорит не хуже студента. Где он научился?

Все ораторы говорят об одном, но каждый по-своему. Все рады

одной великой радостью: царя не стало.

*

.Один за другим из золотой лазури небосклона выплывают четыре

немецких аэроплана.

Все ближе и ближе в воздухе грозное, предостерегающее гудение

мотора.

Со стороны станционного шлагбаума бьет по самолету зенитная

пушка. Бьет, как всегда, мимо.

Две бомбы с аэроплана падают на запасных путях вдали от

митинга.

Толпа, как подхваченная циклоном, бросается врассыпную, в

черные пасти переулков, похожих на кротовые норы.

259

'Забытые в панике краевые флаги лижет весенний ветер.

Немецкие летчики отравили все настроение. Бомбами

убили большую, только-что вспыхнувшую радость. Люди

ждали этого праздника сотни лет. .

Знают ли они, какое преступление совершили?

В душу удавом вползает тревога. Серьезно ли это? Как

Россия? Как армия? Как же война?

Подавленные собственными думами, молча-, без суеты

грузимся в вагон.

Едем в Смоленск.

На каждой станции митинги.

Всюду лйкуйпще толпы народа.

Газет невозможно достать.

Лш шаньге толпы напоминает первые недели войны. По

там было совсем иное. Сейчас что-то захватывающее, не

казенное, выходящее из самых недр.

Заново родились .люди. Вежливы, предупредительны.

Появились новые, незнакомые слова. Дышится легко и

свободно.

Надолго ли?

Выкидываются самые левые лозунги.

Меня «подлечили». Давали месячный отпуск — отказался.

Приехал в Петроград в свой запасный батальон. Какие перемены!

И город, и наши казармы, и люди — все неузнаваемо. Как-

будто все пропущено через какую-то облагоражи-

260

вакпцую и очищающую «всякие скверны» камеру. Хотя есть и

теневые стороны, но они тонут, бледнеют на общем фоне

положительных достижений.

Казарменная муштра уничтожена. Вход «нижнему чину»

везде открыт. Офицеры говорят солдатам, вы.

Отношения между офицерами и нижними чинами еще

неопределеннее: и те и другие явно друг другу не доверяют.

Раненые и больные солдаты, побывавшие на фронте,

пользуются особыми привилегиями. Они становятся во главе

движения петроградского гарнизопа.

Дежурный офицер ежедневно чуть не плачет, собирая

наряд: никто не желает ытти в караул.

—Бу

■

дя, походили! — говорят солдаты. — Теперь-’'нестарый

режим.

— Чего охранять, теперя свобода.

— Теперь народ сознательный, никаких иоу^ов не

ладо.

‘

Старики из бывших фронтовиков говорят:

— Пущай молодняк в караулы ходит. Нам и отдохнуть

пора. Мы кровь проливали.

+

В казармах каждый вечер танцы.

Никто их не афиширует, но к восьми часам — начало с’езда

— в огромном зале третьего взвода уже разгуливают десятки

девиц.

-

,

Танцуют все, начиная от кадрили и кончая танго.

Полковые музыканты с восьми вечера и до двух ночн

тромбонят в свои желтые трубы, обливаясь потом и-проклиная

«свободу».

261

Пробовали отказаться играть — их чуть не избили.

—

Для офпцерей раньше играли, а для нас не хотите?!—

кричали заправилы танцев, окружив старого капельмейстера.

—

Морды побьем и на фронт всех вас в двадцать четыре

часа!

—

Народу служить не хотите?!

Музыканты сдались и тромбонят до изнеможения.

♦

Ночью, возвращаясь в свой взвод, натолкнулся во дворе

наибольшей стол у продуктового склада, на котором днем

режут капусту.

В синем сумраке насупившихся теней у стола копошатся

какие-то фигуры; несколько человек стоят по- одаль*

Не понимая ничего, спрашиваю:

—■ Что тут такое, товарищи?

Сиплым баритоном кто-то промычал из темноты:

—

Ничего! Становись в очередь, если хочешь.'.

—

Шестым будешь. . — хихикает другой.

В третьем взводе еще танцуют. Слышны звуки

задрипанного вальса.

Поднимаясь по лестнице, я спрашиваю себя:

«Почему же не кричит и не зовет никого на помощь эта

женщина, распятая на капустном столе?»

Ответа найти не могу.

На фронте я видел это много раз.

Насилие женщин. Очереди на женщину — в

■ се это с войной

вошло в быт.

Но ведь здесь не фронт.

262

I

Значит, затопляет всю страну и сюда ползет это с

окровавленных галицийских долей, несчастных Карпат, с

дольских и австрийских местечек, непоправимо искалеченных,

растоптанных железною пятой десятимиялион- иых орд

дикарей, ощетинившихся штыками..

Романовская Россия рухнула.

Вышли из подполья полигичокие партии.

Политика сегодня стала такой же потребностью, как еда.

На заборах ежедневно пестрят кричащие афиши,

приглашающие на митинги, диспуты, лекции.

«Работают» кадеты, прибирая к рукам власть, ведут

агитацию народные социалисты, радикалы, либералы,

народные демократы, социалисты-революционеры, социал-

демократы-меньшевики, анархисты-максималисты, анархисты-

террористы,