Неонила Никифоровна сомлела и долго не приходила в себя, когда в ее квартире устроили обыск и она узнала, что тихий, обходительный Савелий Тимофеевич — совсем не Савелий Тимофеевич, и никакой не коммивояжер, а один из главарей антихристова племени. Уходя, офицер приказал богобоязненной старушке держать язык за зубами. Но сие было свыше ее сил. Вскоре весь квартал ахал и охал, обсуждая страшную новость: квартирант почтенной вдовы оказался опасным большевиком!

Узнал об этом происшествии в тот же день от верных людей и подпольный комитет партии. Надо было принимать меры, чтобы сохранить подполье от разгрома.

Сергею позвонили по телефону в контору. Незнакомый голос поинтересовался, какой портной шьет ему костюм. Отвечая на этот заранее обусловленный вопрос, Сергей назвал фамилию: Вайсман. Тогда ему сказали, что Вайсман опасно заболел и примерка не состоится. Сергей понял: надо уходить!

В это же время в городе из здания контрразведки выбежал Елистратов и, вскочив в ожидавший его экипаж, крикнул кучеру: «Скорее к заводу!» Испуганный кучер изо всех сил стегнул лошадей.

Как получилось, что его, прошедшего такую школу, как царское охранное отделение, обвел вокруг пальца негодяй Сергей Пылаев? Капитан Плешивцев, объявив, что в дневнике арестованного в Екатеринбурге Еремина среди прочих фамилий подпольщиков обнаружена фамилия Пылаева, язвительно сказал Елистратову: «Ваш протеже». Показалось, что рухнул лепной потолок или чем-то непомерно тяжелым ударили по затылку. Елистратов так побагровел, что Плешивцев встревоженно предложил ему стакан воды.

Итак, Сергей Пылаев — большевик! Значит, все — конфликт с отцом, осуждающие разговоры о жестокости красного террора, радости по поводу побед колчаковских войск и, наконец, почтительное уважение к нему, Елистратову, — ловкое притворство. Маска, скрывавшая истинное лицо.

— Спешите на завод, лично арестуйте преступника и хоть этим исправьте свою ошибку! — сухо сказал Плешивцев, чуть-чуть кивнув головой.

Елистратов всю дорогу ругал себя самыми последними словами за то, что так непростительно глупо попался на удочку. Конечно, в конторе, подойдя к Пылаеву и сказав: «Следуйте за мной», придется при всех быть вежливым и даже постараться улыбаться. Но в камере Пылаев узнает, кто такой Елистратов! Там-то с ним, голубчиком, он поговорит по-настоящему!

Но как Елистратов ни торопил кучера и как кучер ни торопил взмыленных лошадей, они опоздали. Служебное место чертежника Сергея Пылаева было пусто.

Чувствуя себя лучше, Бормотов уже собрался выписаться, как он шутил, из частной лечебницы Таганцевых. Но неожиданный обыск у Неонилы Никифоровны заставил не только его, но и Сергея воспользоваться их гостеприимством.

Привычный распорядок в доме Таганцевых окончательно нарушился. Прежде всего, из осторожности, рассчитали прислугу. Варвара Лаврентьевна принялась хозяйничать сама. Чтобы восполнить скудные кулинарные познания, она одолжила у знакомых поваренную книгу Елены Молоховец. Изучая ее, Варвара Лаврентьевна записывала в тетрадку способы приготовления супов, жарких, соусов, приправ и гарниров. Но вскоре, махнув рукой на советы «чародея кулинарии», положилась на собственный вкус и изобретательность и сделала настолько крупные успехи, что, как заметил Ростислав Леонидович, утерла нос мадам Молоховец!

Таганцевы — как у них повелось, за редкими исключениями, когда ездили в театр или к знакомым, — ложились спать не позже десяти часов. Ныне, в нарушение этого правила, к Тагаицевым гости приходили по ночам, и не как положено — через парадную дверь с улицы, а все через ту же узкую щель в заборе, через которую три месяца назад протиснулись в сад Сергей и Бормотов. Тем же путем пришел и новый гость Ференц Габор.

После письма, доставленного Асей на Вторую Береговую, она, выполняя поручения Бормотова, получала записки и передавала их во время приема в заводской больнице, куда изредка приходили под видом больных незнакомые мужчины и женщины.

Когда после затянувшегося очередного приема Ася собралась домой, в кабинете появился офицер. Мелькнула тревожная мысль: «За мной!» Скрывая охватившее ее волнение, Ася сказала, что он, верно, ошибся: здесь заводская больница, а гарнизонный госпиталь в городе. Но офицер ответил с весьма заметным акцентом, что это ему хорошо известно, но не менее известно и другое — какой она, Анастасия Ростиславовна, исключительный диагност.

— Вас мне рекомендовал господин Иванов.

Именно с такой фразой в течение этой недели обращались к Асе ее «пациенты». И хотя, глядя на офицерские погоны, она подумала, не провокация ли это, Ася сказала, как было условлено:

— У нас в поселке Ивановых много.

Офицер ответил:

— Иванов Родион Поликарпович.

Желая окончательно убедиться, что с ней разговаривает свой, Ася сказала еще одну фразу:

— Забыла, простите, чем он болел?

— Охотно напомню, — произнес офицер чуть-чуть нараспев. — Двухсторонним воспалением легких.

Свой! Ася протянула руку. Офицер, дружески пожав ее, представился:

— Товарищ Ференц! — И, лукаво поблескивая черными-пречерными глазами, весело сказал: — Сознайтесь, когда я появился, решили — пришли за вами? Угадал?

— Да.

— Значит, вы не заметили! — Он указал на треугольник, нашитый на левом рукаве его френча. — Цвет чехословацкого флага. А чехословацкие офицеры не служат в контрразведке Колчака. Наблюдательность необходима каждому подпольщику. Только не обижайтесь!

— Наоборот, я благодарна за совет.

— Отлично. Однако к делу. Мне необходимо встретиться с человеком, живущим у вас, и сегодня же. Как это сделать?

Ася подробно объяснила Ференцу, каким путем можно попасть в их дом.

— Запомнил. В полночь жду вас в вашем саду. — Ференц рассмеялся: — Ночное рандеву? Как в хорошем романе!

Окно выходит в сад, но портьеры тщательно задернуты, даже форточка плотно закрыта. В комнате душно, а сидящие здесь Таганцев, Ася, Сергей и Бормотов не замечают этого. Затаив дыхание, слушают они рассказ Ференца о гибели Валека и его товарищей.

— Я ведь тоже спешил на это собрание, но по дороге попал в ночную облаву. Пока проверяли документы, пока спрашивали, почему так поздно гуляю по улицам, — опоздал… Их вели мне навстречу. Валек увидел меня и чуть-чуть улыбнулся.

Ференц глубоко вздохнул, словно ему не хватало воздуха. Его все время мучило, что случилась величайшая несправедливость: погибли такие замечательные люди, а он остался жив!

— Не дай бог еще раз испытать это страшное чувство — видишь товарищей, попавших в беду, а помочь не можешь! — Ференц закрыл ладонями лицо.

Бормотов предложил почтить память погибших большевиков. Все поднялись и постояли, опустив головы. Бормотов положил руку на плечо Ференца:

— Будем продолжать их дело. Рассказывай дальше.

— Выполняя приказ Уралсибревкома, я надел форму чешского офицера. Маскарад помог благополучно очутиться здесь… Переправьте меня через фронт! На моей родине революция. Я должен быть там!

Посоветовавшись, пришли к такому мнению: Ференцу надо переждать денька два-три в доме Таганцевых. Сюда принесут старую солдатскую шинель, косоворотку, галифе, ну и соответствующие документы. В армии Пепеляева чешских частей нет. Появление в прифронтовой полосе чешского офицера вызовет подозрение любого контрразведчика.

Потом ужинали. Варвара Лаврентьевна накрыла стол, как накрывала его в особо торжественных случаях. А Ростислав Леонидович повесил на лампу, над столом, одно из рекомендуемых книгой Молоховец «скромных меню»:

«1. Суп винзор из телячьих ножек с кореньями и пирожками.

2. Артишоки в масле.

3. Паштет из раков.

4. Пулярд с эстрагоном.

5. Мазурек из грецких орехов».

Любезно спрашивая: «Вам что положить на тарелку — пулярд или паштет?», — все смеялись и с аппетитом ели горячую картошку с селедкой и пшенную кашу. Ференц рассказывал интересные эпизоды из своей богатой приключениями жизни, изображая с мастерством профессионального артиста то полкового священника — фельдкурата Шнайдера, то жену командира полка баронессу Кадаи, то самого барона.

— Вам надо непременно записать эти забавные истории! — воскликнула Варвара Лаврентьевна.