15

Вскоре после свадьбы Ася поняла, что поступила неосмотрительно и легкомысленно, согласившись стать женой Вадима — мадам Солововой-младшей. И все же она старалась, чтобы Вадим чувствовал себя счастливым. Но чем больше узнавала она характер Вадима — тщеславный и мелочный, тем сильнее росла неприязнь Аси к мужу. Любой разговор с ним вызывал беспричинное раздражение, скрывать и сдерживать которое с каждым днем становилось трудней и трудней.

Ася нарочно задерживалась в больнице, соглашаясь на ночные дежурства, а свободные вечера проводила у родителей, чтобы меньше времени бывать дома, вместе с Вадимом.

Но подобно тому, как тепло летнего дня превращается в тяжелую, изнурительную духоту, когда все жадно ждет освежающей прохлады и она приходит в лиловых вспышках молний и грохоте грома, так и напряженность их отношений разрядилась бурным объяснением. Поводом послужило предложение конторы, сделанное Вадиму, — занять место уволенного Таганцева.

Слушая хвастливый рассказ Вадима о том, как его вызвали к управляющему, Ася, хотя и знала его непомерное честолюбие, думала, что из благодарности к человеку, сделавшему для него так много, Вадим отверг оскорбительное предложение. Он доказывал, что согласился исключительно из-за желания сохранить то хорошее, что связано с деятельностью Ростислава Леонидовича, и ради того, чтобы модель Таганцева не очутилась в чужих руках. Но Ася потребовала, чтобы Вадим взял согласие обратно. Вадим отказался:

— Моя карьера поставлена на карту! Твой отец всю жизнь играл роль Дон-Кихота. Но я быть Санчо Пансой не намерен!

Ася решительно заявила, что между ними все кончено.

Появление Аси в родительском доме с чемоданом явилось полнейшей неожиданностью для ее родителей. Казалось, все свидетельствовало о том, что между молодыми супругами царят мир и любовь и живут они, как умиленно говорила мадам Соловова-старшая, словно пара голубков. И вдруг!..

Варвара Лаврентьевна попыталась узнать, что же произошло, но Ася отшутилась модной фразой «Не сошлись характерами», попросив мать больше к этому не возвращаться.

— Но твой брак освящен церковью!

Ася махнула рукой.

Варвара Лаврентьевна посмотрела на мужа, ожидая, что он скажет веское слово. Но Ростислав Леонидович не скрывал удовольствия:

— Ася возвратилась в родные пенаты!

Варвара Лаврентьевна окончательно растерялась:

— Где же ты будешь спать? В твоей комнате больной… Придется пока устроиться в нашей спальне.

— Я теперь лицо свободной профессии, — улыбнулся Ростислав Леонидович, — и кабинет мне не очень нужен.

Он понес Асин чемодан в кабинет…

В тот же день вечером Ася, торопясь на ночное дежурство, встретилась с Сергеем. Он поднимался на крыльцо как раз в то время, когда она открыла дверь.

— Ты уходишь? — Сергей задержал ее руку.

— Да… На этажерке между книжками спрятана твоя тетрадь. Та, что ты оставил у матери.

— А я считал ее пропащей! Там записаны расчеты. Они могут пригодиться для модели Ростислава Леонидовича.

— Знаю.

— Ты? Откуда!

— Читала.

— Все?

— Все. Пусти… Я опаздываю…

— К мужу? — Сергей выпустил Асину руку. — Понятно…

Ася рассмеялась:

— Ничего не понятно!

— Ты смеешься?! — Сергей рванулся к двери, но Ася успела его остановить. Она теперь не смеялась. Лицо ее стало серьезным.

— Я ушла от Вадима… И никогда — слышишь, никогда! — не вернусь.

Ася обхватила шею Сергея и несколько раз быстро-быстро поцеловала его. Потом, спрыгнув с крыльца, побежала…

Еще прохожие с трудом пробирались по неровным узким тропкам, протоптанным в сугробах, сплошь покрывших тротуары и улицы заснеженной Москвы, а апрельское солнце пригревало все жарче. С крыш и балконов свисали разнокалиберные сосульки. Все суматошнее звучала разноголосица птичьего хора.

Ленин перестал писать и прислушался. Через открытую форточку доносилось щебетание птиц, весело возвещавших окончание зимы.

Ленин встал и подошел кокну. Вдыхая свежий утренний воздух и любуясь весенней голубизной неба, Ленин вдруг захотел очутиться сейчас в автомобиле, рядом с Гилем…

Уехать от Москвы верст за девяносто и весь солнечный погожий денек пробродить с ружьем по лесу, забираясь все дальше в глухую чащобу.

Но тут же сам себе запретил даже думать о подобном удовольствии. Не до того!

Колчаковская армия приближалась к Казани, Симбирску, Самаре. Каждый час можно ждать падения этих городов. Белые захватили богатые продовольственные районы. Весна! Крестьянам скоро выезжать в поле, а плодородные земли в руках Колчака…

Ленин стоял у окна, раскачиваясь всем корпусом, погруженный в невеселые думы. Правда, на юге дела улучшились. Интервенты оставили Одессу… Тревожные мысли вновь вернулись к Восточному фронту. Там решаются судьбы революции.

Мало остановить Колчака, надо погнать его назад, не теряя буквально ни одного часа. Колчак — главный козырь в колоде империалистов, с его потерей они выйдут из игры. И тогда — конец войне!

Конец войне… Скорей бы. Пора по-настоящему, засучив рукава, приступить к самому главному — строительству социализма… Но оружие должно быть всегда наготове. Пока жив капитализм.

Да, идет весна. Все ближе и ближе. А вот Свердлов этой весны не увидит…

В кабинет вошла Фотиева. Зная своего секретаря, Ленин безошибочно угадывал, какие известия она сообщит. Быстро взглянув, понял: приятные! Глаза у Фотиевой блестели, на лбу разгладились морщинки.

— Лидия Александровна, чем обрадуете?

Фотиева улыбнулась:

— С Южного фронта. — И положила телеграмму на стол.

— Симферополь? — быстро спросил Ленин.

— Освобожден. И Евпатория тоже!

— Великолепно! — Ленин захлопал в ладоши.

— Звонил товарищ Гиль: когда вы поедете на пленум профсоюзов?

Ленин взглянул на часы. Не было еще девяти.

— В половине одиннадцатого. Заедем за Надеждой Константиновной.

— Хорошо.

Ленин сел за письменный стол и внимательно просмотрел исписанные листы бумаги. Это «Тезисы Центрального Комитета РКП(б) в связи с положением Восточного фронта», начатые вчера вечером. Дописать осталось немного. Ленин взял ручку и стал торопливо писать своим характерным почерком:

«Мы можем победить Колчака. Мы можем победить быстро и окончательно, ибо наши победы на юге и ежедневно улучшающееся, изменяющееся в нашу пользу международное положение гарантируют нам окончательное торжество.

Надо напрячь все силы, развернуть революционную энергию, и Колчак будет быстро разбит. Волга, Урал, Сибирь могут и должны быть защищены и отвоеваны».

Ленин высоко поднял голову, взглянул в сторону окна. Весна!

И в конце страницы крупно написал: «ЦК РКП(б)».

В среду, 16 апреля, на первой странице «Правды» самым крупным шрифтом было набрано:

«Колчак наступает на Волгу! Трудовая Россия не прошла мимо этой угрозы. Она встрепенулась, она забила тревогу. Красный тыл мобилизует своих лучших сынов. Они идут на фронт для победы. Они вырвут победу из рук Колчака!».

А ниже, в рамке, напечатано: «По всем московским фабрикам и заводам во время работы, по гудку, состоятся митинги, посвященные вопросу мобилизации».

Вслед за Москвой митинги прошли во всех губерниях, уездах, волостях Советской России, на шахтах и рудниках, в типографиях, железнодорожных депо и мастерских. И повсюду сотни, тысячи рабочих тут же добровольно записывались в армию.

Были срочно отпечатаны и разосланы на места агитационные плакаты; их расклеили на заборах и стенах домов, на рекламных тумбах, по учреждениям и в станционных залах. На одном — в гневном порыве бежит в атаку красноармеец, сжимая в руках винтовку с примкнутым штыком. Вверху напечатано: «Вперед, на защиту Урала!» Другой — красочный, как старинные лубочные картинки, изображает колесницу. На ней восседает Колчак, украшенный царской короной и горностаевой мантией. Рядом с Колчаком — зловещая виселица с надписью: «Рабочим и крестьянам веревка». Впрягшись в колесницу, ее дружно везут толстопузый буржуй во фраке и цилиндре, гривастый бородатый поп и кулак в картузе и жилетке. Над рисунком напечатаны стихи: