Ни одного из свидетелей-соседей не миновал вопрос народной заседательницы. И каждый вынужден был вслух, при всем, что называется, честном народе сказать о себе: „Я мог предотвратить беду и не сделал этого”. Но каждый из них просил верить ему, что он, как и Кирилл Кириллович, „ничего такого и предположить не мог”.

Можно не сомневаться, если бы Борис гнался за Надей по квартире с топором в руке, если бы назревающее преступление было очевидным, то соседи, конечно же, не остались бы сторонними наблюдателями. Кто-нибудь из них мог и в этом случае не вмешаться, но допустить, чтобы все жильцы не сделали всего, что необходимо для предотвращения преступления, — это просто немыслимо.

Свидетели не вмешались потому, что тешили себя надеждой, что все обойдется благополучно, они не видели со всей отчетливостью реальной опасности. Да это так; но не видели потому, что не хотели видеть, так спокойнее! Небось, если бы за дверью, которую Взламывают топором, стояла дочь любого из этих соседей, разве стал бы он гадать, дойдет ли дело до беды или остановится на полпути? Разве хоть один из них остался бы в стороне? Соседи считали, что нет опасности, что беда не разразится только по одной, если говорить начистоту, причине: из-за равнодушия! Вот оно точное слово — они были равнодушны!

Теперь нетрудно было ответить на вопрос народной заседательницы о том, какую черту характера мы, по ее словам, не всегда верно оцениваем:

— Не знаю, правы ли вы, — сказал я заседательнице, — никакого особого благодушия к равнодушию, простите за невольную игру слов, наблюдать мне не приходилось.

— Мы говорим о разном равнодушии, — сказала народная заседательница. — Я говорю не о том равнодушии, которое, смыкаясь с преступлением, убеждает в необратимой моральной глухоте. В поезде у пассажира — острый сердечный приступ, речь идет о жизни, счет идет на минуты, а едущий в соседнем купе врач — никто не знает о его профессии — и не подошел к больному: подойдешь, того гляди, полночи придется провозиться. С врачом все ясно, разногласий в его оценке не возникнет. Но есть равнодушие не столь наглое и не так ярко бросается в глаза. Оно и в самом деле помельче что ли, оно какое-то мимоходное, как будто в пустяках проявляющееся, оно и ярости не вызывает, а только вялое, шепотливое неодобрение. Но оно, пожалуй, и самое опасное, — именно потому, что с ним чаще всего и сталкиваешься. Разве не так?

— Если согласиться с вами, то насморк опаснее чумы! — сказал я, подзадоривая народную заседательницу, явно не договорившую всего того, что у нее накопилось после процесса над Колпаковым.

— Не извращайте, — она сердито отмахнулась и, почувствовав неловкость за допущенную резкость, продолжала с особой доверительностью:

— Разве и вам, и мне, и кому угодно не доводилось слышать и не один раз: такой-то человек порядочный, гадости не сделает, даст слово — сдержит, но равнодушен, ничего не поделаешь, равнодушен. И говорится это так, словно тут и не может быть спора, нельзя же требовать от человека, чтобы он был совсем без недостатков. Писал ведь Довженко: „Воин с недостатками — все же воин, а муха без недостатков — всего только безупречная муха”. Недостаток недостатку рознь. Трусливый воин — никак не воин. Равнодушный и порядочный — такое не совмещается. Равнодушие искажает и извращает самую основу человека, его „кристаллическую решетку”. Нет, к равнодушию нельзя, говоря вашими словами, быть благодушным. Будешь потакать равнодушию — сам станешь равнодушным.

Народная заседательница, устыдясь горячности, которой можно было только гордиться, замолчала.

Как хорошо, подумал я, если бы судьи на протяжении всей своей работы воспринимали бы всякое дело с такой же одержимостью, как свое первое дело. И, проверяя свою догадку, сказал:

— Можно мне у вас спросить: дело Колпакова, очевидно, одно из первых дел, которое вам пришлось рассматривать?

Народная заседательница усмехнулась:

Я уже четвертый год народный заседатель. Но разве вам кажется удивительным, что, закончив дело слушанием, не перестаешь о нем думать? Иначе и это было бы равнодушием. Помните Заболоцкого „Не позволяй душе лениться”.

„Не позволяй душе лениться” — не только и не столько эстетическое, сколько этическое требование жить ежедневно, ежечасно на пределе своих сил, не позволяя душе коснеть в равнодушии. И тогда не будет бед, которые можно было бы предотвратить, но не предотвратили из-за равнодушия.