Белый камушек

Приговор оглашен. Зал опустел. И судьи, и прокурор, и адвокат вправе быть довольными собой: судебное разбирательство проведено без лишней суеты, дельно, в строгих рамках законности и справедливости. Они понимали, что процесс не мог не оказать доброго нравственного влияния на присутствующих. Но этому пониманию не хватало пульсирующей жизнью конкретности. Кто из тех, сидевших в этом зале, вышел из него с новыми мыслями и чувствами? У кого из них понимание справедливости стало проникновеннее, глубже, шире? Кто он, этот реальный, несущий в себе все своеобразие личности человек, на которого по-доброму повлияло судебное разбирательство? И в чем это сказалось? Судьям, адвокату, прокурору, как правило, это неизвестно. Они могут только догадываться, вглядываясь в лица подсудимых, потерпевших, свидетелей, в лица тех, кто пришёл послушать дело.

Но бывает и по-иному. Нравственное воздействие процесса выявляется тут же, во время судебного разбирательства. Лучшее, что есть в душе, самое чистое и светлое, берет верх в человеке и неотвратимо раскрывается в суде. Увидеть проявление духовной красоты человека, быть свидетелем его нравственной доблести — всегда радость.

Некогда римляне опускали в кувшин белый камушек, отмечая событие, которое хотели бы сохранить в памяти. Если бы ныне соблюдался такой обычай, то в кувшинах судьи, прокурора, адвоката набралось бы немало белых камушков. Об одном из них я расскажу.

...Николай Платонович, его жена Ольга Петровна, их единственный сын Толя и старенькая Мария Васильевна, мать Николая Платоновича, — вот и вся семья Корецких. Семья хорошая. Корецкие — люди стойкие, достойные, прямодушные, умело делают свое дело, которое им по сердцу, и живут они в мягкой, ненавязчивой, как бы застенчивой заботе друг о друге. Толя, способный, сердцем открытый ко всему доброму, умеющий радоваться и книге, и кленовому листу, и песне за окном и щедро делящийся радостью, был утешением, надеждой, опорой семьи.

Со многими в своем девятом классе дружил Толя. Но самым близким его другом был Сергей Бессонов. Поэтому, когда вечером 22 февраля Толя сказал, что идет к Сереже, никто не удивился. А через час, когда Николай Платонович рывком открыл входную дверь, за которой кто-то звонил, не отрывая руки от звонка, и тревожный звон предвещал беду, он увидел женщину с обезумевшими глазами.

— Толя убит! — только и смогла выговорить мать Сергея Бессонова.

Следствие установило: когда Толя пришел к Сереже, тот был один в доме. Друзья прошли в кабинет Бессонова-отца. В незапертом ящике письменного стола лежал пистолет. Трофейный, он был привезен с войны. Как и почему он был оставлен отцу, Сережа не знал. Показывая пистолет Толе, Сережа уверял, что предохранитель именно потому, что он столь необычной формы, особенно надежен. Уверенный в его безотказности, Сережа, держа пистолет против груди Толи, нажал на спусковой крючок. Предохранитель не сработал: Так Толя был убит.

Сергей Бессонов — ему, как и Толе, шел семнадцатый год — был предан суду по обвинению в неосторожном убийстве.

В суде Николай Платонович Корецкий вел себя с поразительной выдержкой. Она стоила ему таких душевных сил, что, глядя на него, щемило сердце. Убитый горем, он держал себя так, что устранял возможность хоть как-нибудь выразить ему сочувствие.

В суде обязательно будет — Николай Платонович это знал — выясняться, как произошло убийство. Ничего нового, вероятно, не откроется, но все равно горе с новой силой обрушится на родных убитого. Матери и бабушке этого не вынести. Поэтому и настоял Николай Платонович на том, чтобы они в суд не приходили. А он — он вынесет, должен вынести. Николая Платоновича мучило еще сознание несправедливости, свидетелем и невольным участником которой вынуждают его быть.

В его показаниях на предварительном следствии, несмотря на то что Николай Платонович излагал только факты и считал своим долгом никаких догадок и подозрений не высказывать, ход его мысли прослеживался довольно отчетливо.

„Семья Бессоновых насквозь благоденствующая. Афанасий Кириллович Бессонов, отец Сергея, удачливый и уверенный в себе здоровяк, руководил — и, конечно же, успешно — крупным предприятием; мать Сергея, красивая, холеная женщина, знала единственную заботу: чтобы Сергей ни в чем не получал отказа. И Сергей рос барчуком, чьим прихотям угождали раньше, чем он успевал их выразить. Тупой себялюбец, Сергей; наставляя пистолет на Толю, нисколько не тревожился, ему и в голову не приходило уберечь друга от опасности; он был во власти только одного желания: пощекотать нервы, развлечься. А если Толя заплатит за это жизнью, то, конечно, жалко, но не настолько, чтобы отказаться от развлечения”.

И не чувство мести, а прямота и честность, свойственные натуре Николая Платоновича, восставали против той ничем не оправданной и поэтому несправедливой мягкости к убийце на следствии, мягкости, с которой — он в этом был уверен, — по всей видимости, обойдется с ним суд.

У Толи была отобрана жизнь, мимоходом, с таким циничным безразличием, какое — так считал Николай Платонович — не часто встретишь у тех, кто совершает умышленное убийство. А следствие и суд ничего другого не видят в преступлении Сергея Бессонова, как только, неосторожность! И всего более несправедливым казалось Николаю Платоновичу несоответствие между действительной виной Сергея и тем наказанием, которое ему грозит. Самое худшее, чего мог опасаться убийца Толи, — это лишение се об оды на сравнительно недолгий срок. Да и такое наказание едва ли ждет его. Вот ведь сидит за своим столом адвокат, вероятно, знающий свое дело. И адвокат сделает все, чтобы и это наказание было смягчено.

Николай Платонович думал: а что, если бы было наоборот, если бы Толя действительно по неосторожности, пусть по самой малой, самой непредвиденной неосторожности, убил бы Сережу, — разве простил бы себе это Толя, разве мог бы он домогаться снисхождения? Да что Толя, разве он сам, отец Толи, мог бы хоть на минутку помыслить о том, чтобы помочь сыну ускользнуть от ответа!

Обо всех этих мыслях Николая Платоновича стало известно много позже, в суде он их не высказал.

Николай Платонович ошибался. Сережа не был тупым себялюбцем, не было в нем и равнодушия, гибель Толи для Сережи — тягчайшая беда. И не пытался Сережа увильнуть от ответственности и если не отказался от защиты, то только потому, что не хотел отказом как бы подчеркнуть свое раскаяние, вроде бы продемонстрировать свою готовность полностью нести ответ.

Подлинное раскаяние целомудренно.

— Если меня осудят не так, как хотят Ольга Петровна и Николай Платонович, не будет ли это их мучить? — спросил Сережа защитника еще при первой встрече, выказав удивительное для своего возраста понимание душевного состояния родителей Толи.

— Постарайся в суде рассказать так, чтобы они сами во всем разобрались, — ничего другого защитник не мог ответить Сереже.

Но разберется ли Николай Платонович? И дело тут не только-в том, что в горе нелегко быть справедливым к тому, кто его причинил. Дело еще в том, что самого важного и нужного для понимания Сережи, его рассказа о том, как все случилось, Николай Платонович и не услышит. По обычному в то время порядку — сейчас он изменен — Николай Платонович будет вместе с другими свидетелями удален из зала и вызван только после того, как Сережа закончит свои объяснения. А ведь нужно, крайне нужно, чтобы отец Толи услышал все то, что скажет Сережа. Это нужно Николаю Платоновичу, это нужно и Сереже.

И защита заявляет ходатайство о том, чтобы суд, отступив от обычного порядка, первым, до объяснения подсудимого, допросил Николая Платоновича. После он останется в зале И услышит все то, что скажет Сережа, и услышит, как он это скажет.

Но, допрошенный первым, не вызовет ли он, заражая сочувствием к себе, такой гнев против убийцы сына, который помешает непредвзятому восприятию показаний Сережи, не лишит ли он Сережу способности владеть собой? А она ему и без того нелегко дается.

Опасения защитника в какой-то мере оказались оправданными. Показания Николая Платоновича накалили зал. Нет, Николай Платонович не обрушивался на виновного в смерти Толи, не клеймил его и даже не корил. Он очень точно, без всякой сентиментальности рассказал о своей семье и о том, как верен и постоянен был Толя в своей дружбе с Сергеем Бессоновым. Но он не мог не сказать и о том, как был бы Толя возмущен, скажи ему, что Сергей способен рисковать жизнью друга без всякой причины, просто так, от скуки. Нет, Толя не мог бы поверить, что Сергей Бессонов способен „играть жизнью” друга.