— Командиру отдай на сохранение, а когда надо — попросишь.

— Нет, нет, купи лучше новый радиоприемник, раз теперь у вас круглые сутки электричество.

— Трансляция хорошо работает, да и к старому Федор Корнилов батареи поставил. Последние известия всегда слушаю. А музыку не могу, плачу... Неужели и на побывку не пустят?

— Может быть, и пустят, — осторожно намекнул я, все еще не веря в эту возможность.

На следующий день мама вошла в палату смелее.

— Вчера, Колюша, разволновалась, забыла тебе показать. — И протянула газету. Под жирным заголовком «Хороший почин володятинских комсомольцев» — групповая фотография молодежной бригады: Лука Челадан, Сережка Снегирь и другие ребята. Рядом с ними почему-то тракторист Федор Корнилов. Все улыбаются, даже Федор. — Федор-то теперь ни-ни, — предупредила мой вопрос мама, — как рукой сняло. Кланяться просил.

Я не мог оторваться от фотографии. Так защемило сердце, так захотелось побывать дома, потолкаться среди ребят, обнять Луку, выведать у него все комсомольские новости...

— Ты что задумался, Колюша? Не скрывай от матери-то, не скрывай. Может, не снег виноват, а поранили тебя на той границе?

«Поранили, мама, да еще как поранили! — мысленно отвечал я ей. — В самое сердце. Такая кутерьма, такая неразбериха на душе, хоть волком вой... Надо же было тебе, мама, разбередить эту рану». И вот мои мысли снова там, на границе. «Нет, не в Ливадию и даже не домой поеду я отсюда, а на свою заставу. Не всегда человек спешит туда, где легко и весело. Так уж устроена жизнь, мама. Тебя я повидал, а с ребятами — как-нибудь потом...»

Три дня гостила мама. Ночевала у тети Маши, а дневала у меня. Иван Прохорович предъявил ей все рентгеновские снимки, изложил историю болезни, показал, как мы занимаемся физкультурой, и дал заверение, что через одну-две недели буду как новый.

Но перед самым отъездом она снова загрустила:

— Может, теперь освободят тебя от службы после болезни?

— Ну что ты, мама, разве я похож на инвалида?

— Тогда хоть на побывку попросись. Одна я, совсем одна, Колюша. — Она передохнула, провела обеими ладонями по лицу, точно умывалась. — Уж больно редко писать-то стал, страсть как редко. А ведь я только письмами и живу. По праздникам разложу их на столе, перечитаю заново, наплачусь вволю, и вроде полегче станет. В одном уж очень хорошо ты про эти проклятые горы написал. Я его все слезами залила, теперь и букв разобрать нельзя.

— Ну зачем же так, мама?

— Одна я, Колюшка, совсем одна, — обреченно повторила мама. — У каждой избы то детвора звенит, то взрослые ругаются, то скотина мычит. Всем завидовать стала. Днем на работе да на людях еще туда-сюда, а ночь придет, и конца-краю ей нет. Береги себя, Колюша. Не дай бог, что случится. Чего мне одной-то делать.