ЛЮБА

В палату вошла тетя Маша, остановилась, подбоченилась и не сказала, а, скорее, пропела:

— Ивано-ов, к телефо-ону!

— Разыгрываете, тетя Маша?

— Стара, милый, для таких игрушек. К телефону, тебе говорят!

— К какому телефону?

— В кабинете у Ивана Прохоровича.

— Теть Маша...

— Да что ты на меня уставился? Быстрее! Ждут же! — легонько толкнула меня в спину няня.

Иван Прохорович поднялся из-за стола:

— Одно условие: не волноваться! Иначе разъединю.

— Кто меня? — почти заикаюсь я от волнения.

— Из отряда, с квартиры полковника Корнилова.

Врач вышел. Я нерешительно взял трубку. Рука дрожала.

— Я слушаю!

— Кто? — переспросили в трубке. Голос был незнакомый. — Коля, ты? Это я, Люба.

Мне показалось, что на другом конце провода всхлипнули.

— Алло, алло... Люба, что ты молчишь?

— Я не молчу, я, я... плачу. Почему ты не отвечаешь на мои письма?

— Какие письма? Я не получал писем. Считал, что ты уехала. Алло... алло!

— Если получишь, порви! — голос Любы немножко окреп,

— Почему?

— Не знала, что подумать: не можешь или не хочешь писать. Письма страшные.

— Я их разыщу.

— Порви! Слышишь? Дай мне слово, что порвешь... Ладно, последнее можешь прочесть. Определишь по штемпелю.

— Люба, меня послезавтра выписывают.

— Знаю. Машина придет в отряд. Ты зайдешь к нам на квартиру... Я получила тройку по русскому...

Дую в трубку, алекаю. Врывается чужой женский голос: «Время истекло!»

Вошел Иван Прохорович, внимательно посмотрел на меня, достал из ящика стола пачку писем, протянул мне.

— Это не цензура, а превентивные меры против лишних эмоций. Как насчет дома отдыха?

— На заставу.

— Твердо?

— Твердо, Иван Прохорович.

— Тогда двадцать суток освобождения от службы. И режим. Если не хочешь снова попасть к нам, строго выполняй все указания по лечебной гимнастике.

В руках у меня пять писем. Мне хотелось, чтобы штемпеля стерлись, тогда я поневоле должен вскрыть все. Но печати были на редкость четкими. Отложил один конверт. Неужели остальные надо уничтожить? Нет, не могу. Это свыше моих сил. Пусть полежат нераспечатанными. «Порви, слышишь?» — будто вновь доносит до меня голос Любы телефонная трубка. Зажмуриваю глаза и рву на мельчайшие клочки. Только после этого распечатываю отложенный конверт.

«Верю тебе! Верю, верю, несмотря ни на что! — рябили у меня в глазах торопливые строчки письма Любы. — Но с каким опозданием я узнала обо всем этом! Напиши как можно скорее и как можно подробнее о своем самочувствии. Ничего не приукрашивай. Мне надо знать все, все! Говорят, люди познаются в беде. Как я хочу помочь тебе, но пока ничего не придумала. Учебники валятся из рук. Мама в отчаянии.

Пиши, пиши, пиши!

Адрес на конверте и еще повторяю здесь.

Люба».

И второй листок:

«Мой скромный, мой хороший, мой обиженный!

Только что получила письмо от врача Ивана Прохоровича. Это старый приятель папы. И какое счастье, что я напала на него. Он в курсе всех дел и полон оптимизма. Только ты слушайся его. Это и мое требование. Сохранились ли у тебя мои последние письма на заставу? Изорви их. Считай, что мы только вчера вернулись из леса. Бегу в школу, хотя знаю — заниматься не смогу.

Люба».

В дверях показалась тетя Маша со шваброй и влажной тряпкой в руках. Я обхватил ее, поцеловал и начал кружить по палате.

— Перестань, дурень. Господи, и не поймешь, от чего их лечить: от болезней аль от глупостей.

— Нет у меня никаких болезней, теть Маша!

— Я вот нажалуюсь доктору — он найдет.

Утро полно неудач и волнений. Запропастилась сестра-хозяйка, долго не мог получить свое обмундирование. Раз пять ходил в канцелярию за предписанием. Что это за привычка у людей начинать работу с девяти утра? Теперь жди автомашину. Потом собираем попутчиков, неторопливо выползающих из других отделений госпиталя. Ну наконец-то поехали. Но как! Волы идут быстрее. Шоссе идеально ровное, а водитель то и дело притормаживает на каких-то невидимых вмятинах. Не выдерживаю, стучу по железной крыше кабины. Шофер останавливает грузовик, открывает дверцу, спрашивает:

— На пожар спешишь или на свидание?

Черт полосатый, прямо под ребро. И поехал еще медленнее. Хоть слезай и подталкивай кузов. Я не вижу, что творится вокруг, меня интересуют только километровые столбы. Как они медленно ползут навстречу. И цифры уменьшаются всего на одну единицу. Когда будет конец? А это еще что?

Тоненько взвизгнули тормоза, колеса сошли на обочину и плавно остановились. Шофер был щеголеват: в хромовых сапогах, чистом синем комбинезоне и кожаных перчатках. Он красивым, профессиональным жестом откинул капот и стал осматривать мотор. Весь его, шофера, вид говорил: ничего, мол, с его машиной не случилось и не могло случиться, однако по инструкции он должен время от времени проверить расход масла, как ведут себя скаты — не перегрелись ли, держат ли заданное давление. Он знает, что и тут ничего не случилось, иначе почувствовал бы по ходу машины, но какой уважающий себя водитель удержится, чтобы не пнуть носком сапога покрышку?

Но и это еще не все. Он вдруг объявляет:

— Двадцатиминутный перекур! — И с ухмылкой смотрит на меня.

«Паразит!» — ругаюсь я про себя. А «паразит» перебрался через кювет и пошел собирать цветочки. Пассажиры тоже разбрелись по полю. Мне кажется, что прошло уже не двадцать минут, а по крайней мере час. Жму на сигнал автомашины. Водитель идет медленно. Остановится, сорвет цветочек, понюхает, снова сорвет... Приедем в отряд часам к двенадцати ночи. Разве я могу в это время пойти на квартиру? А утром чем свет скомандуют: «По машинам!»

— Доложу в отряде, что у тебя не работа, а цветочки на уме, — припугнул я шофера.

— Чего психуешь? Не хочешь ехать — топай на своих двоих. По-твоему, я не человек, а раб, прикованный к баранке? А может, я природу люблю? Может, я стихи сочиняю или музыку пишу?

Я уже не рад, что завел этот разговор и вызвал поток лирических отступлений. Наговорившись вволю, водитель наконец залез в кабину. Но и там долго протирает стекла, поправляет сиденье и нехотя запускает мотор.

Чем бы еще заняться, кроме этих километровых столбов? Начинаю кого-то молить: хорошо бы завтра не оказалось попутной машины и можно было на денек задержаться в отряде, хорошо бы завтра воскресенье и Любе не надо в школу. Какой же день завтра? Забыл: в госпитале все дни одинаковы.

Вдали показались знакомые очертания военного городка пограничного отряда. Только бы не случилось что-нибудь с автомашиной или не пришло в голову шоферу открыть нам еще один из своих талантов. Нет, увеличиваем скорость. Ага, наверстываешь упущенное, мечтатель!

С шоссе на обочину сошла девушка, остановилась, ждет, когда пройдет наша машина. Я узнаю ее: Люба! Проскакиваем мимо на полной скорости. Барабаню кулаком по кабине. Надо же так разогнать, никак не может остановиться...

— Чего тебе? И так держу на девяносто.

Я вылезаю из кузова, бросаю шоферу:

— Езжай, дойду пешком. Хочется подышать свежим воздухом. — И иду в обратном направлении.

— Ненормальный! — кричит мне вдогонку водитель.

Люба бежит навстречу и, запыхавшись, падает мне на грудь. Стоим молча посередине дороги, растерянные, счастливые.

— Люба!..

Девушка зажимает мне губы своей горячей ладонью.

— Молчи! Я сама расскажу, как было там, в горах. Снег, метель, буран. Отчаянная борьба с разыгравшейся стихией. Выбились из сил. Промокшую одежду сковал мороз. Смерть дышала в лицо. Но вы не покорились, продолжали двигаться вперед, добрались до пещеры. Спасение! Можно переждать непогоду. И тут — обвал!..

— Немножко не так. Силы у нас были, мороз не сковывал одежды...

Люба насторожилась, глаза ее потемнели. Я еще не знал, кем она была недовольна: мной или собой? А когда выслушала, притянула меня к себе.

— Я всегда в тебя верила, всегда! Только временами не понимала... Сделай так, чтобы у меня никогда не возникали сомнения, никогда!

— Что я должен сделать, Люба?

— Поцелуй меня...

Отчаянно ревет сигнал автомашины. Догадываемся, что это нам. Сворачиваем с шоссе и идем по полю. На моих глазах совершается чудо. Кажется, только вчера лежал снег, а вот за один день земля ожила: поутру проснулась, умылась талой водой и сразу зацвела. Вся долина загорелась красными тюльпанами. Их полураскрытые бутоны тянулись к горячему солнцу. В нежных лепестках уже трудятся пчелы, зарываясь в самую сердцевину цветов. Разомлев от тепла, дремлют выбравшиеся из зимних нор семейства сусликов. Они и не подозревают, что через мгновение не досчитаются кого-то из своей родни: к ним уже зорко присматривается молодой орленок, бесшумно плавающий на своих размашистых крыльях. Из-под ног взлетают нарядные птички и неподалеку опускаются в травяные заросли.