Казацкие наказы ярче всего свидетельствуют, как глубоко изменилась украинская жизнь. Казачество еще так недавно центральная часть общественного организма, - теперь ненужный придаток, обреченный на отмирание. Казак, в одно и то же время воин и свободный земледелец, - социальная ненужность, все растущее регулярное войско упразднило его, как воина, все увеличивающееся распадение общества на землевладельца и крепостного упраздняет его, как свободного земледельца. Земля ускользает из рук, скупаемая старшиной, которая имеет возможность оказывать давление на рядового казака и вынуждать его к продаже. Растет казацкое оскудение; уменьшается и число казаков; во время наказов их уже едва насчитывалось десять тысяч, годных к службе (при Анне Иоанновне вдвое больше).

Так понимали свое положение украинцы второй половины 18го века; таково приблизительно оно и было на самом деле. Общий упадок культуры подтверждается и посторонними наблюдателями украинской жизни - великороссами. Великороссы усматривают причины этого упадка в том, что украинцы суть «люди неблагомыслящие и казацким запорожским духом напоенные, неблагодарные», «пахнущие Мазепиным духом». Но как ни относиться к таким объяснениям, остается в силе печальное заключение, которое делает один из великорусских авторов того времени: «Малороссия в добронравии, в просвещении, в общежитии, в хозяйстве, в торговле, в рукоделии и во всем благоустройстве от всех прочих губерний (Великой России) отстала и во всем их хуже». Если это заключение и односторонне, то всетаки оно правильно указывает на культурный упадок, который несомненно наблюдается в Малороссии 18го века. Помимо области политической и экономической упадок этот наблюдается и в области просвещения в ближайшем смысле этого слова.

Выше было указано, что еще в начале столетия юг был гораздо просвещеннее севера, и Киевская академия была рассадником света и науки для Великороссии. Первую половину 18го века еще поддерживались такие отношения между севером и югом, хотя все ослабевая. Во вторую половину столетия замечается уже обратное: просвещение начинает направляться с севера на юг. И не мудрено. На севере успели развиться, благодаря усиленной поддержке государства, просветительные учреждения; на юге, под Гнетом неблагоприятных условий, глохло и то, что было. А именно здесь происходил страшный упадок школы и грамотности среди народной массы. Еще в первой половине 18го столетия церковь, школа и шпиталь составляли триединое учреждение, которое существовало повсюду, в городах и селах, удовлетворяя культурным потребностям населения.

Но по мере того, как народная масса из свободной обращалась в зависимую, а затем и прямо крепостную, школа делалась не только излишней, но и вредной роскошью.

Так исчезала с лица земли низшая школа. Но вместе с тем падала и местная высшая школа. Казацкая старшина, стремясь к правам русского дворянства, старалась доказывать, что она не «здешней простонародной малороссийской породы». Культурное родство с своими крепостными кидало подозрительную тень на ее происхождение.

И вот к концу 18го века высший класс малорусского общества весь охватывается стремлением отказаться от языка своей родины, от национальной одежды, обычаев, национальной обстановки, он стремится вести «благородную» жизнь, т. е. подражать русскому дворянству. Южнорусское юношество едет на север, чтобы обучаться там. Екатерининские реформы потребовали русских чиновников, и казацкая старшина усиленно готовится к тому, чтобы вступить в их ряды.

Местное высшее просвещение на основе своего собственного языка сделалось ненужным, как стала ненужной и народная школа. Стала исчезать и местная литература. Великорусский язык начал все более и более вторгаться в обиход украинской жизни; со времени Екатерины он уже приобретает господство. Высшая духовнопросветительная власть края, в лице киевских митрополитов, прилагает все усилия к тому, чтобы складывающийся литературный язык севера с его великорусской народной основой вытеснил язык южнорусский. В преподаватели киевской академии приглашались великоруссы; местные студенты отправлялись на север для изучения языка. Издавали руководства для малороссов, указывающие на особенности великорусского языка, чтоб они не могли отговариваться неведением.

Еще немного, и целая пропасть разделила культурный класс, отрекшийся от своей национальности и национальной культуры, от закрепощенного народа, который сохранил свой национальный облик, но не мог удержаться на приобретенной им культурной высоте.

III

После разгромления Чартомлыцкой, или Старой, сечи войсками Петра I, запорожцы удалились на низовья Днепра и отдались под покровительство крымского хана: к этому уже давно склонял сечевиков кошевой Гордеенко и его сторонники. Хан отвел им под сечь урочище Алешки на днепровском лимане, а под промысловые угодья запорожцы могли занять пустынные пространства от р.р. Буга и Ингула до р. Самары. Запорожцы перенесли сюда весь свой старый строй, но тем не менее не могли сжиться с своей новой родиной.

Конечно, среди Алешкинских камышей, песков и солончаков не такто легло было забыть покинутые прекрасные острова и плавни Днепра. Крымское покровительство имело свои большие выгоды: можно было свободно добывать соль в крымских озерах и ловить рыбу на лиманах. Но зато нельзя было возить ни соль, ни рыбу на Украину, ни вывозить оттуда хлеб, табак, водку: Петр наложил строгий запрет на торговлю. А, главное, сказывалась исконная вражда между Запорожьем и Крымом, взаимное недоверие, питавшееся веками. В Алешкинской Сечи все более и более начинает брать верх московская партия с Малашевичем во главе. На север к гетману и в Петербург тянутся из года в год слезные прошения о разрешении вернуться «на первобытное место».

Но это устроить было не такто легко даже и при желании правительства. «Первобытное место», т. е. место Старой Сечи, теперь находилось за пограничной линией, на турецкой территории.

Когда левобережным гетманом сделался Апостол, запорожцы почувствовали, что теперь можно действовать решительно. В Алешкинской Сечи, после 19 лет ее существования, произошел настоящий государственный переворот. Сторонники русского правительства появились на челнах около Алешек, захватили кошевого Гордеенка и войсковое имущество, а затем отплыли на место Старой Сечи. Но не помогла и решительность. Русское правительство отказывалось от запорожцев, и они должны были снова обратиться, к Крыму. Под сечь отведено было устье р. Каменки, и здесь они прожили еще четыре года. Лишь в 1733 г. наступили такие обстоятельства, которые сделали возможным их возврат под покровительство русского государства.

Русское и крымское правительство столкнулись враждебно в польских делах. Запорожцы должны были идти на помощь татарам; но вместо того они перешли к русским. Теперь запорожцы уже могли вернуться к России: они выбрали под сечь место на урочище Базавлуке, почти окруженном речкой Подпильной, верстах в восьми от Старой Сечи.

В конце 1734 г. запорожцы открыто вступили снова в подданство России и унесли с собой свою обширную территорию, хотя имели на нее лишь право захвата. Таким образом, теперь граница России с Турцией на левобережье шла по прямой линии от верховьев р. Конки до верховьев р. Берды.

Наступил тот период истории Запорожья, который называют историей НовойСечи.

Только теперь - в последнюю эпоху своего существования - жизнь этого странного общественного организма выступает перед нами ясно, со всеми своими особенностями.

Влияние русского государства сказывается все сильнее и сильнее, но в одном определенном отношении: начинается захват русской колонизацией запорожских земель, закончившийся уничтожением Запорожья. Но во внутреннюю жизнь Запорожья и его порядки государство не вмешивалось.

Запорожская территория, или «вольности Коша Запорожского», занимала приблизительно Екатеринославскую и Херсонскую (до Буга) теперешние губернии. По границам были паланки, т. е. военные посты, под управлением пограничной запорожской старшины. Паланок сначала было пять, под конец - восемь. Это была обширная пустынная территория с плодородною почвой, богатая и лесом, и пастбищами, и водой - с урочищами для рыбной и звериной ловли. Население ее было ничтожно.