В характере Писистрата редкостным образом сочетались культура и разум, административная энергия и личное обаяние. Он умел безжалостно бороться и легко прощать; он, как рыба в воде, чувствовал себя в передовых течениях мысли своего времени и правил, не колеблясь в целях и не робея при их достижении. Его манеры были мягки, решения человечны; он был щедр ко всем. «Его правление, — говорит Аристотель, — было умеренным и выдавало в нем скорее государственного деятеля, чем тирана»[418]. Он редко принимал репрессивные меры против сложивших оружие врагов, но непримиримых противников изгнал и распределил их земли среди бедноты. Он улучшил войско и построил флот в качестве гаранта от нападения извне; но при нем Афины не воевали, и он поддерживал дома — в городе, еще недавно взбаламученном классовой враждой, — такой порядок и довольство, что было принято говорить, что Писистрат вернул Золотой век Кронова царствования.

Он удивил всех, почти ничего не изменив в конституции Солона. Подобно Августу, он знал, как приукрасить и поддержать диктатуру посредством демократических уступок и форм. Как обычно, избирались архонты; народное собрание и народные суды, Совет Четырехсот и сенат Ареопага заседали и функционировали, как прежде, — вот только предложения Писистрата встречали здесь самый благоприятный отклик. Когда некий гражданин обвинил его в убийстве, Писистрат появился в сенате и предложил предстать перед судом, однако истец решил не настаивать на обвинении. Год за годом граждане — в обратной пропорции к их богатству — все более примирялись с его властью; вскоре они гордились им и чуть ли не любили его. Вероятно, после Солона Афины нуждались именно в таком человеке, как Писистрат: человеке с примесью железа в крови, достаточной для того, чтобы придать беспокойной афинской жизни прочную и устойчивую форму и с помощью первоначального принуждения утвердить привычку к порядку и закону, которые являются для общества тем же, что скелет для живого существа, — его строем и силой, пусть и не его творческой жизнью. Когда поколение спустя диктатура была свергнута, эта привычка к порядку и костяк Солоновой конституции составили наследство демократии. Писистрат, возможно, сам того не ведая, пришел не нарушить, но исполнить закон.

Его экономическая политика продолжила высвобождение народа, начатое Солоном. Он уладил аграрный вопрос, распределив среди бедноты земли, принадлежавшие как государству, так и изгнанным аристократам; тысячи опасно праздных афинян были переселены на землю, и в течение последующих столетий мы ни разу не услышим о серьезном аграрном недовольстве в Аттике[419]. Он дал нуждающимся возможность трудиться, затеяв обширные общественные работы, построив систему акведуков и дорог и воздвигнув великие храмы богам. Он поощрял добычу серебра в Лаврионе и выпустил новую независимую монету. Чтобы профинансировать эти мероприятия, он обложил дестяпроцентным налогом всю сельскохозяйственную продукцию; позднее он, по-видимому, сократил его до пяти процентов[420]. Он насадил стратегические колонии в Дарданеллах и заключил торговые договоры со многими государствами. При его правлении торговля процветала, и росло богатство не только меньшинства, но и общества в целом. Бедные становились менее бедны, богатые ничуть не менее богаты. Та концентрация богатства, что едва не ввергла город в гражданскую войну, была взята под контроль, а распространение удобств и возможностей заложило экономические основы афинской демократии.

При Писистрате и его сыновьях Афины преобразились физически и духовно. До них это был второразрядный город греческого мира, далеко уступавший Милету, Эфесу, Митилене и Сиракузам богатством и культурой, жизненной и мыслительной энергией. Теперь новые здания из камня и мрамора отражали сияние дня; старинный храм Афины на Акрополе был украшен дорийским перистилем, и начались работы над знаменитым храмом Зевса Олимпийского, чьи величественные коринфские колонны — даже полуразрушенные — по-прежнему украшают дорогу из Афин в порт. Учредив Панафинейские игры и придав им общегреческий характер, Писистрат не только принес честь родному городу, но и стимулировал его развитие знакомством с чужестранцами, их товарами и обычаями; при нем Панафинеи стали великим национальным праздником, и впечатляющее панафинейское шествие навеки застыло на фризе Парфенрна. Общественными работами и частными благодеяниями Писистрат привлекал ко двору скульпторов, архитекторов и поэтов; в своем дворце он собрал одну из первых греческих библиотек. Собранная им комиссия придала «Илиаде» и «Одиссее» ту форму, в которой она дошла до нашего времени. При его попечении и содействии Феспид и другие превратили драму из фиглярского подражания в форму искусства, которую предстоит наполнить великому триумвирату афинских трагиков.

Тирания[421] Писистрата была частью общего движения в коммерчески активных городах Греции шестого века, стремившегося свергнуть феодальное господство землевладельческой аристократии, чтобы заменить его политическим доминированием среднего класса, заключившего временный союз с беднотой. Такие диктатуры были вызваны патологической концентрацией богатства и неспособностью богатых пойти на компромисс. Поставленные перед выбором бедняка, как и богачи, политической свободе предпочитают деньги, и устоять способна лишь такая политическая свобода, которая ограничена настолько, чтобы не позволить богатым полностью обобрать бедноту с помощью своих способностей и ловкости, а бедноте ограбить богачей путем насилия или голосования. Поэтому дорога к власти в торговых греческих городах была проста: нападай на аристократию, защищай бедняков и договаривайся со средними классами[422]. Придя к власти, диктатор кассировал долги или конфисковывал крупные поместья, взимал налоги с богатых для финансирования общественных работ или же перераспределял чрезмерную концентрацию богатства иными средствами; привлекая на свою сторону массы такими мерами, он тем временем заручался поддержкой деловой общины, содействуя коммерции государственным выпуском монеты и торговыми соглашениями, а также повышая общественный престиж среднего класса. Вынужденные опираться не на наследственную власть, а на личную популярность, диктаторы по большей части воздерживались от войн, помогали религии, поддерживали порядок, поощряли нравственность, повышали статус женщин, покровительствовали искусствам и тратили доходы государства на украшение своих городов. Во многих случаях они делали все это, сохраняя формы и процедуры народного правления, так что даже при деспотизме народ учился обычаям свободы. Когда, сокрушив аристократию, диктатура свое отслужила, народ сокрушил диктатуру; и лишь немногих изменений было достаточно, чтобы сделать демократию свободных не только формой, но и реальностью.

Когда в 527 году Писистрат умер, он оставил свою власть сыновьям; его мудрость выдержала все испытания, кроме испытания отеческой любовью. Гиппий пообещал быть мудрым правителем и в течение тринадцати лет продолжал политику отца. Его младший брат Гиппарх был привержен безобидной, хотя и расточительной страсти к любви и поэзии; именно по его приглашению в Афины прибыли Анакреонт и Симонид. Афинянам не слишком понравилось то, что ведущая роль в государстве без их согласия перешла к молодым Писистратидам, и горожане начинали понимать, что диктатура дала им все, кроме стимула свободы. Впрочем, Афины процветали, и безмятежное царствование Гиппия продолжалось бы до своего мирного конца, не вмешайся в ход событий истинная греческая любовь.

Аристогитон — муж среднего возраста — снискал любовь молодого Гармодия, находившегося тогда, по словам Фукидида[423], «в расцвете юношеской красоты». Но любви отрока искал и Гиппарх, который тоже был совершенно чужд любых гетеросексуальных предрассудков. Когда об этом прослышал Аристогитон, он решил убить Гиппарха и в то же время — самосохранения ради — свергнуть тиранию. К его заговору присоединились Гармодий и другие (514). Они убили Гиппарха, когда тот занимался устроением Панафинейского шествия, но Гиппий ускользнул и предал их смерти. Чтобы придать сказанию еще большую запутанность, куртизанка Леэна, любовница Гармодия, храбро погибла под пытками, не выдав никого из уцелевших заговорщиков; если верить греческой традиции, она откусила собственный язык и выплюнула его в своих мучителей, дав им понять, что не станет отвечать на их вопросы[424].