Кулачный бой был древней игрой, традиции которой зримо прослеживаются вплоть до минойского Крита и микенской Греции. Кулачные бойцы упражнялись, колотя по мячу, подвешенному на уровне головы и наполненному семенами смоковницы, мукой или песком. В классическую эпоху (т. е. в пятом-четвертом веках до н. э.) они носили «мягкие перчатки» из бычьей кожи, которые обмазывались жиром и доходили почти до локтей. Удары наносились только в голову, но при этом правила не запрещали бить лежачего. В кулачном бою не было ни раундов, ни перерывов; бойцы сражались до тех пор, пока один из них не запросит пощады или не рухнет. Не существовало и весовых категорий; в общий список вносили всех независимо от веса. Поэтому вес давал преимущество, и из состязания в ловкости греческий бокс кыродился в поединок мускулов.

Со временем, по мере роста жестокости, бокс и борьба были объединены в новый вид спорта, называвшийся панкратием, или всеборьем. Здесь допускалось все, кроме укусов и выдавливания глаз, — даже удары ногами в живот[767]. Три богатыря, чьи имена дошли до нас, победили, сломав пальцы соперникам[768]; один боец нанес такой жестокий удар прямыми пальцами и крепкими острыми ногтями, что пронзил тело противника и вытащил его внутренности[769]. Милон Крогонский был более учтивым борцом. Говорят, он развил свою силу, ежедневно нося теленка, пока тот не вырос в быка. Народ любил его трюки; он так крепко зажимал в кулаке гранат, что никто не мог его вырвать, и тем не менее плод оставался неповрежденным; он становился на скользкое от масла кольцо и отражал все попытки сдвинуть его с места; он обвязывал вокруг лба шнур и разрывал его, задерживая дыхание и тем самым заставляя кровь прилить к голове. В конце юнцов Милон стал жертвой собственных доблестей. «Он набрел в Сротонской области на засохшее дерево, — сообщает Павсаний. — вбитые в него клинья расщепили ствол. Переоценив свою силу, Милон всунул руки в расщеп дерева. И действительно, клинья выпали, но руки пилона были зажаты деревом, и он стал добычей волков…»[770]

Вдобавок к спринту, проводившемуся в рамках пентатлона, в программу игр входили и другие состязания бегунов. Проводились забеги на триста шестьдесят метров, на двадцать четыре стадия, или на 4,3 километра, а также бег со щитом. Нам не известны рекорды, установленные на этих дистанциях; длина стадия была разной в разных городах, и греки не обладали инструментами для измерения небольших промежутков времени. Легенды повествуют о греческом бегуне, который бегал быстрее зайца, о бегуне, который бежал из Коронеи в Фивы (около тридцати двух километров) рядом с лошадью, все время ее подгоняя, о Ридиппиде, прибежавшем за два дня из Афин в Спарту (240 километров)[771] и ценой собственной жизни доставившем в Афины весть о победе при Марафоне, удаленном от Афин на тридцать восемь километров однако «марафонского бега» в Греции не существовало.

На равнине под стадионом Олимпия возвела ипподром, предназначенный для скачек. Выставлять своих коней могли не только мужчины, но и женщины; как и в наши дни, приз доставался хозяину, а не жокею, хотя коня иногда награждали статуей[772]. Кульминацией игр были заезды колесниц с двойными и четверными упряжками. Часто в одном заезде состязались по десять четверней; каждой запряжке предстояло двадцать три раза обогнуть столбы в конце скаковой дорожки, и несчастные случаи придавали состязанию особую остроту; в одном из заездов из сорока стартовавших до финиша дошла только одна колесница. Нетрудно представить себе напряжение и возбуждение зрителей тих скачек, их пространные доводы в пользу своих любимцев и забвение всяких приличий, когда уцелевшие колесницы огибали последуй круг.

Когда пятидневные тяготы оставались позади, победители получали вой награды. Каждый повязывал голову шерстяной лентой, поверх которой судьи водружали венок из дикой оливы, в то время как глашатай объявлял имя и Город чемпиона. Эти лавры были единственной наградой на Олимпийских играх, и все же в Греции не было знака отличия, за который велась бы такая острая борьба. Состязания были настолько важны, что их проведению не воспрепятствовало даже персидское нашествие; и пока горстка греков отбивалась от армии Ксеркса при Фермопилах, привычные толпы взирали на Феагена с Фасоса, который в самый день битвы стяжал победный венок в панкратии. «Благие небеса! — воскликнул Перс, обращаясь к своим полководцам. — С кем привел ты нас воевать? Эти люди состязаются друг с другом не ради денег, но ради чести!»[773] Он, или грек, выдумавший эту историю, был слишком высокого мнения о греках, и дело не только в том, что в этот день им следовало находиться скорее не в Олимпии, а у Фермопил. Хотя награда, вручавшаяся непосредственно на играх, была невелика, непрямое вознаграждение было куда более внушительным. Многие города постановляли выплатить возвращающимся победителям значительные суммы; в некоторых местах они назначались полководцами, и толпа боготворила их столь открыто, что не могла не возмущать ревнивых философов[774]. Победитель или его покровители нанимали таких поэтов, как Симонид и Пиндар, чтобы те сочиняли в их честь оды, исполнявшиеся хорами мальчиков во время шествия, которое приветствовало победителя на родной земле; оплачивали работу скульпторов, призванных увековечить его в бронзе или камне; иногда ему предоставлялись бесплатные обеды в пританее, или городской ратуше. О стоимости последней привилегии можно судить по сообщению не слишком надежного источника, утверждающего, что Милон съедал за день четырехлетнюю телку, а Феаген — быка[775].

Шестое столетие стало свидетелем наивысшего блеска и популярности греческой атлетики. В 582 году Союз амфиктионов учредил Пифийские игры в честь Аполлона Дельфийского; в том же году в Коринфе были основаны Истмийские игры в честь Посидона; шесть лет спустя было положено начало Немейским играм, посвященным Немейскому Зевсу; все три празднества приобрели статус общегреческих. Вместе с Олимпийскими играми они составили periodos, или цикл, и величайшей мечтой греческого атлета было стяжать победу на всех четырех состязаниях. На Пифийских играх к физическим видам спорта были добавлены музыкальные и поэтические турниры; в действительности такие музыкальные схватки проводились в Дельфах задолго до учреждения атлетических игр. Изначальным видом программы являлся гимн в честь Аполлоновой победы над дельфийским Пифоном; в 582 году были добавлены состязания в пении, а также в игре на лире и флейте. Схожие музыкальные турниры устраивались в Коринфе, Немее, на Делосе и в других местах; греки верили, что благодаря частым публичным соревнованиям им удастся стимулировать не только талант исполнителя, но и вкус публики. Этот принцип применялся едва ли не к каждому искусству — к керамике, скульптуре, живописи, поэзии, хоровому пению, риторике и драме[776]. В силу этой и других причин игры оказали глубокое влияние на искусство и литературу, даже на сочинения историков, ибо для позднейшей греческой историографии основным методом отсчета времени был отсчет по Олимпиадам, обозначавшимся именем победителя в беге на стадий. Физическое совершенство всесторонне развитого атлета послужило источником вдохновения скульпторам шестого века Мирону и Поликлету, создавшим статуи идеально сложенных мужчин.

Состязания нагих атлетов и игры в палестре и на праздниках предоставили скульпторам невиданные возможности для изучения человеческого тела во всех его естественных формах и положениях; народ Греции — сам того не ведая — стал натурщиком для своих художников, и, соединившись с греческой религией, греческая атлетика произвела на свет греческое искусство.