«Это всего лишь сон», – сказал он себе, но чувство смыкающейся над его головой черноты не покидало. Его как будто закапывали живьем. Давила тяжелая, плотная земля и крышка гроба.

– Выспался.

Забини посмотрел на пустой стакан. Взмахнув палочкой, снова наполнил его водой и сел. Драко смог разглядеть трещинку у него над губой и расплывающийся под глазом синяк.

– Послушай, если ты волнуешься насчет парней – забей. Монтегю больше слова тебе не скажет, а у остальных претензий и не было.

Драко хмыкнул.

– Это никак не связано с твоим разукрашенным лицом?

– Неважно.

Важно, блять, важно!

Как ты можешь быть так добр ко мне? Ко мне – к тому, кто не зовет тебя по имени и готов был отдать годы дружбы за крошечную дозу, которой хватило на одну ночь? Как?

Малфой помотал головой.

Потом улыбнулся, и слова сами вырвались у него изо рта.

– Вряд ли я достоин твоей дружбы, Забини.

Блейз почти рассмеялся тоже, но тут же зашипел от боли, прижав ладонью кровоточащую губу.

– Тебя, блять, никто не спрашивает, достоин я или нет, Малфой.

И вдруг… Стало так спокойно. Исчезательный шкаф, Пэнси, Снейп, Дамблдор, куча недоделанных дел. Они выстраивались в цепочку у Драко в голове, и он понятия не имел, как выпутается из всего этого, но была одна вещь, которую он понял, услышав смех Блейза.

Он никогда не заставит его рисковать собой.

Ни ради себя, ни ради Грейнджер. Это будет его, Драко, подарок ему. Даже если последний. Даже если их пути разойдутся или Драко просто… просто исчезнет, сотрется с лица земли. Блейз больше не впутается ни в одно дерьмо по его вине. Никогда.

Он схватил мантию и набросил ее на пижаму. Волшебная палочка нашлась под подушкой.

Забини вскочил.

– Куда ты идешь?

Драко похлопал его по плечу.

– Ложись спать, Забини.

Наверное, нужно было увидеть бледную, голую, горящую от возбуждения Грейнджер во сне, чтобы собрать по кусочкам план ее спасения. Он не был гениальным. Он был ужасным, непродуманным и требующим кучи доработок, но у него не было на это времени. Со дня на день Беллатриса свяжется с ним, и все будет кончено. Кон-че-но.

Забини не должен был помогать ему с Грейнджер, потому что не должен был рисковать из-за той, на которую ему плевать.

Драко был нужен тот, кому не плевать.

Все оказалось проще некуда. Мысли в голове успокоились, паника отступила, и теперь он был готов. Если отбросить панический ужас и чувство безысходности, закрыть глаза и подумать, то можно найти крючки и зацепки, можно обнаружить, что есть дыры и просветы, нужно только тщательно их искать.

Он постучал в дверь трижды, и через секунду она отворилась. Крам стоял перед ним одетый, как будто даже не ложился спать, и глаза его при виде Драко расширились.

– Однажды Дурмстранговец всегда Дурмстранговец? – спросил Малфой, посмотрев ему прямо в лицо.

Крам нахмурился.

– Что? Почему ты не спишь? Ты хорошо себя чувствуешь, Драко?

Эта его показная правильность, маленький словарный запас, добродушная улыбка и полный нейтралитет в том, что касалось работы. Никаких любимчиков даже среди друзей. Никакой предвзятости во время игры. Кого-то это подкупало, Малфоя это раздражало, а Грейнджер смотрела на него сияющим взглядом.

Но речь не об этом.

– Мне не нужна переигровка матча, – сказал Драко.

Крам прикрыл за собой дверь и оперся спиной о стену.

– Тогда чего ты хочешь?

– Ты не хороший парень, ведь я прав?

– Не понимаю.

– Ты можешь сколько угодно ломать себя ради нее, водить ее на пикники и втираться в доверие к ее друзьям, но ты – воспитанник Каркарова. Если будет нужно, ты перегрызешь ради нее глотку.

Наконец, до Крама будто дошло, и взгляд его стал прямым. Он никогда не смотрел на них так во время тренировок. Вся его сущность, то, что в нем взращивали годами в Дурмстранге, все это выползало наружу сейчас, в темноте коридора, пока Малфой сверлил его взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я кого-то убил? Ради Гермионы?

Драко склонил голову набок. Что-то циничное, злое поднималось от живота к горлу, и это наполняло его такой энергией, что, казалось, если он закричит – все окна в замке разлетятся на миллион осколков.

– Да.

Крам помотал головой, будто не веря.

– И кого же?

Драко проглотил рвущийся наружу крик.

Все сходилось. Как детская картинка, как страницы старого фолианта. Страницы нумеровались в голове сами по себе, оставалось сложить их в стопку и, наконец, прочесть.

– Меня, – ответил он.

Лицо Крама застыло, превратившись в маску. Несколько мгновений он смотрел на Драко, не моргая, после чего открыл дверь в комнату и отступил на шаг.

– Мне нужны подробности.

Драко послушно шагнул внутрь.

Гермиона вспомнила свое первое патрулирование в Хогвартсе. Со значком на груди, с гордо вздернутым подбородком она шагала по коридорам, а Рон семенил следом и ворчал на новые порядки. Его не устраивало, что они должны обходить школу вместе со слизеринцами, Гермиона была полностью с ним согласна, но не горела желанием это обсуждать.

– Трудности закаляют, – сказала она тогда и, кажется, даже поверила в собственные слова.

Сейчас же она шла по коридору и не видела перед собой ничего.

Месяцы, как страницы календаря, пробежали перед глазами и исчезли. Гермиона не листала этот календарь, не вчитывалась в строчки, но все равно в ее памяти отложились многие моменты. Страшные моменты. Прекрасные моменты.

Как долго еще Хогвартс будет таким? Год? Пять лет? А, быть может, неделю? Как долго он будет помнить, что Гермиона Грейнджер была старостой девочек от факультета Гриффиндора, что у нее были отличные оценки, и она с лучшими друзьями много раз боролась здесь со злом. Останется ли от Хогвартса хоть что-то, когда начнется война, а в том, что она начнется, можно было не сомневаться.

Она провела ладонью по щербатой стене. Прижалась к ней, стараясь прислушаться. В Хогвартсе у стен есть уши. Они слышали, как она звала на помощь, когда Малфой сбросил ее с башни? Слышали, как в Пэнси вселилось нечто, что теперь давит ее изнутри? Могут ли они рассказать это другим ребятам, что придут в школу десятью годами позже?

Она думала о Малфое. О том, что случилось утром. По школе еще разлетался смех и крик, разговоры и слухи. И будут разлетаться, пока Хогвартс-экспресс не увезет их отсюда. Любопытство заставляет учеников болтать и слушать, придумывать свои версии и расширять чужие. Что скажут о Малфое завтра за завтраком? И будет ли он достаточно силен, чтобы выслушать все это?

Гермиона тряхнула головой. Мысли о Малфое налипали на нее, как колючки чертополоха. Он был потерянным, ясный суровый взгляд смазался и потемнел. Как бы сильно она не ненавидела его временами, ей бы не хотелось больше видеть его таким. Наверное, он приснится ей ночью – с этой испариной на лбу, потрескавшимися губами и безумным видом. Его горячие руки, отбрасывающие ее ладони. Он пытался отпихнуть ее, но, в конце концов, она победила.

Она победила в битве над Малфоем, ему пришлось говорить с ней, обнимать ее, слушать ее рассуждения.

Эта мысль размазала по губам Гермионы рассеянную улыбку. Ей было стыдно, что она улыбалась, потому что ничего хорошего в утренней ситуации не было, да и в будущем ничего светлого не предвиделось. Но она позволила себе маленькую вольность – просто порадоваться одному моменту.

Она дошла до лестницы и шагнула вниз. Ступеньки хрустнули под ногами. Гермиона подумала, что сейчас ей снова предстоит прокатиться, но лестница продолжала крепко стоять на месте. И вдруг что-то привлекло внимание Гермионы, что-то внизу. Этажом ниже, освещаемый только серебристым светом луны, лежал человек. Он свернулся клубочком, словно замерз или спал. Черная мантия накрывала его, подобно одеялу.

Гермиона ускорила шаг и приблизилась. Последняя ступенька бесшумно исчезла из-под подошвы.

– Извините, – осторожно позвала она. Во рту пересохло от нервов. – Кто здесь? Здесь нельзя находиться после отбоя. Я староста.

Человек не шевельнулся. Гермиона огляделась. Тревога собралась у нее в животе и поднялась к горлу. Она потянулась за палочкой, крепко сжала ее, вытянув перед собой.

Подошла совсем близко, осторожно присела, чтобы коснуться плеча рукой.