– Тебе не кажется, потому что ты псих!

– Не ори! – он заткнул ее рот ладонью. Она не сопротивлялась, но лучше бы делала это – так были бы хоть какие-то эмоции. Сейчас же он видел только равнодушие, только холодную злость в ее темных, как шоколад, глазах. Он снова представил ее – такую хрупкую, будто хрустальную – в объятиях Крама. Под ним. Блять, да он же раздавит ее. – Я хочу тебя.

Грейнджер перестала дышать.

Сука, она перестала дышать, и Драко подумал, что хотел бы так же – раз, и вмиг не чувствовать ничего к ней. Ничего. Не хотеть ее, не смотреть на нее, не разлагаться, подобно гниющему трупу, думая о ней каждую ебаную ночь.

Он убрал руку.

Грейнджер быстро облизала пересохшие губы, надавила ему на грудь ладонью, пытаясь отстраниться.

Драко припал к ее лбу своим.

– Тебе насрать, кому давать, Грейнджер, так в чем проблема? Я быстро кончу, я давно хочу, просто сделай это.

Она сцепила зубы.

Драко пожалел о каждом только что сказанном слове, но он не мог остановиться. Его ломало, его выкручивало без нее, без Дозы, без капли её запаха под кожей. Он лишился себя, лишился смысла жить, ведь когда-то смысл был совершенно в другом…

– Я тебя ненавижу, – прошипела она. Грейнджер не плакала – она убивала его иначе. Она смотрела стеклянным взглядом, сухо, без эмоций, а Драко не знал, как ему выжить.

Он встряхнул ее за плечи так, что она запищала. Встряхнул, руками скользнул вниз, по бедрам и заднице, и вскоре огладил мягкие ягодицы, едва сдерживая стон.

– Пошел вон, – прошипела она, но сделала это тихо, едва слышно. Драко едва не расхохотался от облегчения. Она не сможет. Она не заорет, не позовет на помощь, для нее унижение – в другом. Если. Кто-то узнает.

– Я хочу тебя, – повторил он. – Но, знаешь, я могу потерпеть, а вот ты – нет.

– Что ты несешь? – ее рот был так близко, что Драко едва сдержался.

– Ты будешь плакать, – прошептал он в ее губы. – От наслаждения, Грейнджер. Я тебе обещаю.

Она сделала еще одну попытку вырваться, но Драко пригвоздил ее к балке, надавив на шею.

После чего он опустился перед ней на колени.

Иногда ему казалось, что все не так плохо. Как сейчас. Были мгновения, когда он чувствовал, что может дышать.

Когда она отвечала ему. Проклинала его, ругалась (иногда даже матом), но хныкала и дрожала, принимая его язык в себя, раздвигая шире ноги.

Она была солоноватой на вкус. Драко долго, мучительно гладил ее языком сквозь трусы, водил ладонями по заднице, сминая кожу. Ее задница была такой маленькой, умещалась в ладонях, а стоны… Стоны, которые издавала Грейнджер, были невыносимыми, они не давали спокойно мыслить – да черт возьми, они не давали мыслить вообще!

– Прекрати, – прохрипела она, но Драко видел, как ей хорошо, как трясутся ее коленки и пальцы рук. Он видел, как она раскраснелась, и улыбался, чувствуя себя нестерпимо, запретно хорошо. – Пожалуйста, Малфой.

– Зачем я буду прекращать? – серьезно спросил он. Смотреть на нее снизу вверх нравилось ему не меньше. Он видел ее ноги перед собой, задранную к поясу юбку, видел простые черные трусы в полоску – дурацкие, вообще не соблазнительные трусы, они сейчас были насквозь мокрые, потому что он истязал ее. Он играл с ней, он смачивал ткань слюной, крепко сжимал губами пульсирующий бугорок и вылизывал кожу над резинкой, чтобы она стонала. Чтобы она скулила и была омерзительна самой себе, чтобы она почувствовала себя в его шкуре. Ведь он был омерзителен себе каждый день, когда видел ее и не мог отвернуться, не мог оторвать взгляд. – Тебе же нравится.

– Я тебя ненавижу.

– Ты повторяешься, Грейнджер.

Он снял с нее трусы и… запихал их к себе в карман. Блять, он псих, он ненормальный, но его еще сильнее возбудила мысль о том, что ее мокрые трусы будут у него, что он сможет оставить их себе, Мерлин!

Потом сделал вдох и, прикрыв глаза, приложился губами к влажной плоти. Грейнджер пискнула, загребла ртом воздух и укусила себя за запястье. Глупая. Она надеялась сдержать стоны.

Он хотел бы, чтобы она зарылась пальцами в его волосы и направляла. Но, разумеется, она не сделает этого, потому что и без того уже показала свою слабость перед ним. Драко не представлял, как опустился так низко, как так получилось, что он на коленях перед Грейнджер и отлизывает ей, словно она достойна этого. Падать ниже было просто невозможно, но ее выдохи, ее тихое «ох, Мерлин», и он знал, черт возьми, он знал, что никто с ней прежде не творил ничего подобного. Как и он сам ни с кем такого не делал, и это был их момент. Он чувствовал, что в ту секунду, когда его язык проникал в нее, когда он толкался им, сжимая ее бедра руками, они были одним целым. Всего на несколько мгновений. Мир застыл, никого вокруг не было, даже воздух не колыхался, были только они вдвоем. И Драко не презирал себя, он наслаждался тем, как она реагировала, тем, как она поскуливала, краснея от стыда, раздвигала ноги и кончала, едва не плача.

– Не позволяй ему прикасаться к тебе, – прошептал он, когда все закончилось. Он встал и одернул на Грейнджер юбку, потом провел пальцами по ее раскрасневшейся щеке. Хотелось оставить ее вкус на губах навсегда, и ему было плевать, насколько это грязно и отвратительно. Насколько это противоречит всему, во что он верил всю свою жизнь. Было похуй. Она была красива. Она была его в эту секунду, и, скорее всего, через пять минут все снова станет как прежде – ее губы будут улыбаться Краму, а Драко будет смотреть на нее со стороны, но сейчас… Сейчас она дышала запахом собственного оргазма от его губ и языка. Она смотрела на него, задыхаясь.

– Ты не имеешь права просить меня об этом, – она помотала головой. – Ты… Ты все испортил!

Все испортил.

Да, это правда. Драко был рожден, чтобы все портить. Он отбросил прядь волос с ее лица и повторил:

– Не позволяй ему прикасаться к тебе, Грейнджер, не позволяй, – острое желание целовать ее до конца своей жизни больно ударило под ребра. Малфой прикусил губу. – Ты моя, не дай ему коснуться тебя. Ты не будешь так стонать под ним, ты не сможешь.

– Оставь меня в покое! – она заплакала, толкнув его в грудь. Расстояние снова выросло между ними, как стена.

Грейнджер зажала рот рукой и выбежала наружу. Драко приложил пальцы к губам, запечатывая ее вкус внутри себя.

Отпустив Грейнджер, Малфой еще долго сидел под трибунами, пока голоса снаружи не стихли. После чего он вышел и, не обнаружив на стадионе никого, сделал пару кругов, разминая кости. Дневная жара спала, и летать было в удовольствие, и хотелось подниматься выше и выше, пока студенты рядом с замком не станут казаться мелкими таракашками, не способными причинить ни боль, ни страдания. Не способные вообще как-либо воздействовать на него.

То, что Грейнджер творила с ним, выходило из-под контроля с каждым днем все больше. Драко хотел построить вокруг себя стену, поставить железную дверь, закрыть ей доступ к своей душе, но каждый раз она каким-то образом подбирала ключи. Невыносимая, гордая, всегда с этим вздернутым к небу носом, своенравная, не подчиняющаяся ему. Она имела над ним власть. Она манипулировала им, ничего для этого не делая, и Драко боялся своих чувств, он боялся Грейнджер, но тяга была сильнее.

Когда он возвращался, в замке было тихо. Парочка первокурсников, встретив его, с ужасом испарилась, потому что время близилось к отбою и шатания по коридору несли за собой ответственность в виде отнятых у факультета баллов.

Удивительно. Когда-то Драко тоже думал, что баллы и кубок школы – это единственное, из-за чего стоит волноваться. Еще, пожалуй, квиддич. Но сейчас все это казалось глупым, бессмысленным. Ничто из этого больше не имело значения. Все размылось, осталась лишь страшная цель и каша из жужжащих мух в голове.

Он наткнулся на Пэнси у входа в гостиную. Если бы она прошла мимо, просто прошла мимо, он даже не сделал бы ей замечание. Ему было плевать, где шляется Паркинсон по ночам.

Но она не смогла пройти молча.

– Идешь со свидания, Драко? – спросила эта сука, подперев ногой стену. Она была в короткой прямой юбке, которую притащила из дома и носила только в те дни, когда точно знала, что будет трахаться. Драко знал это, потому что не раз задирал эту юбку к ее шее.