— Да ладно, она уже чувствует себя хорошо, дай ей поспать, — сказала мама. — Не бойся, ничего с ней не случится.

— А теперь ею займешься ты, — сказала Лили голосом, каким она говорила, когда сердилась. Она посмотрела на маму пристальным взглядом, в котором чувствовался упрек.

Мама, скрестив руки на груди, уставилась на свисающую с потолка лампочку. Лили уже не производила на нее былого впечатления.

— Где ты была, когда у нее температура подскакивала до сорока градусов? — разгневанно спросила Лили, опершись руками в подлокотники своего инвалидного кресла с таким видом, как будто собиралась встать. — Где ты была, когда нужно было разговаривать с учителями, когда она падала и больно ударялась, когда нужно было менять пеленки, когда у нее болели зубы? Где ты была, когда происходило все то, что происходило? Ты была со своими друзьями, ты занималась своими собственными делами, ты ездила в Таиланд, ты рисовала эти дурацкие картины…

Лили имела в виду картины, которые висели у нас дома почти на всех стенах и которые мама рисовала каждый раз, когда приезжала из Таиланда с головой, забитой очередными новыми идеями.

Я чуточку сползла вниз — так, чтобы на подносе ничего не опрокинулось, — и теперь то закрывала, то приоткрывала глаза.

— Эта великая идея была твоей, а не моей! Мне вообще ничего этого не было нужно.

— Я сделала это ради тебя, чтобы ты не осталась одна. Ты всегда была человеком не от мира сего и сейчас пытаешься убежать от старости, но когда-нибудь она тебя догонит, и вот тогда-то ты вспомнишь свою мать и то, что она для тебя сделала.

— Не строй из себя идеальную мать. Ты это сделала только ради самой себя. Я была всего лишь поводом.

— Всё, хватит! Поговорим об этом как-нибудь в другой раз.

Я, лежа с закрытыми глазами, почувствовала, что Лили приблизилась ко мне и что моих губ коснулось что-то холодное. Я открыла глаза.

— Сейчас ты выпьешь воды, — сказала Лили.

Ее толстые пальцы отражались в гранях стакана.

Я во время их разговора старалась, чтобы у меня не выделялась слюна и чтобы, соответственно, таблетка растворялась как можно медленнее. Все мои мысли были направлены именно на это. Я слышала, как Лили и мама разговаривают, но думала лишь о том, как бы не допустить, чтобы таблетка растворилась. Моя бабушка, по-видимому, поняла, что я пытаюсь ее как-то одурачить.

Мне не оставалось ничего другого, кроме как согласиться выпить воды. Я попыталась придавить таблетку левой стороной языка так, чтобы на нее не попала вода, но чтобы при этом и мое лицо не перекосилось в какой-нибудь неестественной гримасе.

Я выпила воду из стакана, однако, судя по выражению лица Лили, это ее не удовлетворило. У бабушки было какое-то шестое чувство, которое сейчас подсказывало ей, что что-то ускользает из-под ее контроля.

Я слегка улыбнулась, ничего не говоря, — иначе таблетка переместилась бы со своего укромного местечка, — и снова закрыла глаза. Мама убрала поднос.

— Ну всё, она уже хорошо себя чувствует, — сказала она.

Она поставила поднос на колени Лили, подошла и поцеловала меня в лоб. Я полностью сползла вниз и укрылась одеялом по шею.

Ее поцелуй показался мне каким-то чужим, потому что она целовала меня отнюдь не часто. Она не относилась к числу обычных мам. В ней не было чего-то такого, что имелось в матерях моих подруг, но я не могла толком объяснить, чего именно. При этом нельзя было сказать, что она относилась ко мне плохо. Когда я была маленькой, она иногда включала музыку, и мы танцевали с ней вдвоем. А еще она позволяла мне накрасить ей ногти. Если она была мною довольна, мы ходили с ней за покупками и в кино. Я очень быстро поняла, что мне выгодно вести себя так, как нравится моей маме. Она покупала мне нарядную одежду, чтобы я была красивой, когда мы ходили куда-нибудь вместе. Однако когда я падала, ушибалась, заболевала или приходила из школы со слезами на глазах, это ее очень злило, и я ни за что на свете не хотела быть для нее проблемой. Теперь же я как раз стала для нее проблемой, а потому она наверняка сильно злилась на меня, но при этом ей было тяжело видеть меня в таком состоянии.

Наконец я услышала, как колеса инвалидного кресла заскрипели в сторону двери. Прежде чем закрыть за собой дверь, Лили выключила в комнате свет.

— Спи, и пусть тебе снятся ангелочки, — сказала она.

Она говорила мне это же самое на ночь и в детстве. Разница состояла в том, что теперь я была взрослой, а она — старой, и мы друг другу уже не доверяли.

Я достала таблетку изо рта и уже хотела было прилепить ее к простыне, но передумала и сунула руку под матрас. Там белая масса, которая останется после того, как я разотру таблетку, будет менее заметной. Затем я прошлась пальцем там, где часть таблетки все-таки растворилась. Мне пришлось держать ее между десной и щекой, а не между деснами и языком, где слюны намного больше. Мне следовало бы прополоскать рот и выплюнуть эту воду. Как я ни старалась, часть таблетки все же растворилась и попала в желудок, и я уже начала чувствовать, что в какой-то степени впадаю в состояние покоя, которое в последнее время уже стала ненавидеть. Мне уже не хотелось больше чувствовать, что я парю где-то в облаках, — мне хотелось выйти на улицу и почувствовать себя свободной и независимой. Как поступила бы в данной ситуации Вероника? Впрочем, она никогда бы не оказалась в ситуации, в какой оказалась я, потому что она не боялась кому-то не угодить. Она не пришла бы в ужас оттого, что вызвала неудовольствие Лили. Она наверняка много раз спорила со своей матерью. По всей видимости, никто — ни родители, ни учителя — никогда не указывали ей, что следует делать.

Возможно, мой поступок в отношении таблетки свидетельствовал о том, что я сумасшедшая. Ни один сумасшедший не знает, что он сумасшедший, но я ведь вообще-то находилась в этой комнате и в этой постели потому, что мне порекомендовал постельный режим доктор Монтальво, психиатр. Я находилась здесь не по прихоти бабушки или мамы, а подозревать в чем-то нехорошем доктора у меня оснований не было — как не было у меня оснований подозревать в чем-то Лили и маму, потому что из-за этого моего постельного режима у них добавилось немало работы. Я, конечно же, выздоровею, когда мне перестанет постоянно казаться, что мне что-то угрожает, и когда я перестану думать, что люди, которые любят меня намного больше всех остальных, являются моими врагами. Самым разумным было бы слушаться их во всем, однако я знала, что мое сумасшествие не позволит мне этого сделать.

Я внезапно проснулась. Еще даже не открыв глаза, я поняла, что уже не сплю. Я почувствовала, что в комнате светло, потому что мои веки не были достаточно плотными для того, чтобы скрывать от меня, светло вокруг или темно. Я ощущала вокруг себя какой-то розоватый свет, на фоне которого затем появилась тень. А еще я почувствовала, как кто-то сделал какое-то движение рукой. Я лежала на боку — лицом к двери, к светильнику и ко всему, что могло в комнате двигаться. И тут я сделала то, чего мне ни в коем случае нельзя было делать: я открыла глаза и увидела, что Лили стоит возле моей кровати и смотрит на меня. Она не сидела в инвалидном кресле, а именно стояла. Я, испугавшись, едва не закричала: я уже давно не видела ее не в инвалидном кресле. Она в своей белой пижаме и с белыми волосами показалась мне огромной. Она смотрела на меня испытывающим взглядом, не моргая.

— Я хочу пить, — сказала я.

— Это тебе только снится, а в действительности ты пить не хочешь. Закрой глаза.

Я повиновалась: повернулась на другой бок и закрыла глаза. Лили выключила светильник и вышла. Я, не осмелившись ни обернуться, ни хотя бы открыть в темноте глаза, укрылась с головой одеялом — как делала в детстве, когда совершала какой-нибудь поступок, который мог не понравиться Лили. Мне очень захотелось побыстрее снова заснуть и чтобы ужасное появление моей бабушки без ее инвалидного кресла оказалось всего лишь сном. Однако, когда я, заснув и поспав в течение некоторого времени, опять проснулась, Лили — высокая, большая, без инвалидного кресла — осталась в моей памяти как нечто абсолютно реальное. Более того, когда в семь утра комната была уже залита светом, Лили без инвалидного кресла продолжала оставаться в моей памяти абсолютно реальной.